Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ - ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ — САКСОНСКАЯ ШВЕЙЦАРИЯ
ГЛАВА 1
ВЫДУМАННЫЙ МАРИНОЙ «ЮРИЙ». АНДРЕЙ. НАШИ ВЕЧЕРА
начало::окончание::содержание

В Тарусе ли еще, или уже в Москве Марине в голову пришла мистификация вроде «Пютуа» из Анатоля Франса? Теперь никто не помнит ее. Устно и в письмах Марина рассказывала небывшее приключение – похищение меня из Тарусы неким «Юрием», наше (его и меня) пребывание за Окой, в пещерах Улая, поиски, погоню, сопротивление и, наконец, мое возвращение домой в отчаянии после того, как на моих глазах вооруженные люди увели связанного Юрия, -настоящая глава жизни Казановы или иных авантюристов прошлого века! Поборов мои сомнения жаркими уверениями -«только подумай, как будет интересно!..» – Марина просила меня не разоблачать выдумку – «и даже очень правдоподобно, что ты отмалчиваешься, скрываешь… пойдет такая легенда и никогда не умрет совсем…» Я пожимала плечами, смеялась.

– Ну, а если до папы дойдет?
– Во-первых, не дойдет – кто же ему скажет? – а затем -ведь он-то знает, что этого не было, скажет – «чепуха», и все.

И Марина стала писать (хоть бы вспомнить теперь — кому!) письма о моем удивительном Юрии, у которого карие «золотые» глаза – чудные! – и совсем белокурые волосы, а «ходит он так легко, как будто не касается земли»… Волосы Юрия (по всегдашнему любованию Марины вьющиеся) вились. Она так упоенно о нем писала и читала мне, что я с каким-то оттенком зависти к той Асе, которая решилась бежать с этим Юрием на Улай, все больше выгрывалась в игру, в фантастический образ Юрия. Помню, как в зале я в ответ на вопрос какой-то Марининой гостьи улыбаюсь и отмалчиваюсь, храня уговор с Мариной. Но так как ответные письма о странном приключении были, думаю, куда менее романтичны, чем Маринины, то дело о Юрии стало понемногу угасать.

Стареющая Евгения Николаевна тем временем собиралась в путь. Мечта жизни наконец воплощалась, ответ из Калуги пришел утвердительный, и, благословляя день и час, когда поведала свою историю Елене Александровне Добротворской, она в волнении укладывала свои скромные пожитки, на ее худых смуглых щеках появилась тень румянца, а я смотрела на нее, сопоставляя ее с Лизой из «Дворянского гнезда», и недоумевала. В последний раз коснулись маленькие, старые уже руки клавиш рояля в нашей заколдованной зале. Аккорды «Молитвы девы» медленно зажигали тишину дома, сумерек, предотьезда, наши семнадцать, пятнадцать лет. И ее, как Варвару Алексеевну, мы проводили до ворот и остался наш дом снова ничей – наш!

Как год назад, звонок Эллиса мгновенно вырывал нас из дня. Если папы не было, мы оставались внизу, в зале, гостиной и кабинете; бродили по ним, говоря и не замечая, что ходим, опоминаясь только от звука закрываемых со двора ставен, отчего вдруг начинала слепнуть зала, двумя окнами выходившая во двор, затем раздавался стук кинутой калитки, и зала темнела вся, последними тремя окнами на улицу. Тотчас же в ответ обозначались темные провалы зеркал, отражавших свет низкого солнца столовой, и зала обретала выход куда-то через черное зеркальное серебро.

Высокие белые двустворчатые двери в гостинную и дальше – в кабинет – были раскрыты, и стук с улицы гасил окна гостиной. Кабинет еще светлел впереди. Но вот и его первое окно, глухо стукнув, смежило веки, сейчас повторится это и у второго окна – и весь фасад дома и крыши, утопая в уличном сумраке, станут уже не домом – кораблем? Гостинная становилась лишь коридором между залой и кабинетом: ее глубина исчезала, ощущалась только та ее часть, которой мы шли, повернув назад, к более зримой зале, а за ними, в кабинете, тонули во тьме. Зевс на книжном шкафу, папин письменный стол, рама с фасадом будущего Музея, книжные полки и в углах, у окон гостиной, – головы Аполлона и Дианы.

Брат Андрей заходил к нам, и он и Марина вспоминали Париж, Лувр, Нотр-Дам, лавочки вдоль Сены. Андрей и тогда уже заинтересован был стариной, различением ее подлинности и подделок, которыми, по его рассказам, кишели антикварные лавочки Парижа. В этих многочасовых вечерах отсутвовал быт. Мне кажется, не существуй вокруг, кроме нас, жизни дома – не сходи с верха брат Андрей взглянуть на часы, не нажми он кнопку звонка- почему запаздывают с ужином, не беги через двор в ответ на звонок горничная, накинув шаль, не внеси она кипящий самовар, не начни зажигать лампы и не позови она ужинать, – мы бы никогда не вспомнили, что у нас «гость», что гостя надо угощать, что пора – есть. Наливали Эллису чаю, подвигали варенье. И вдруг, переглянувшись обе, в тот же миг вспоминали ту, которой уже четвертый год нет с нами.

"...У Лидии Александровны мы встретили ее хорошую знакомую, почти подругу, о которой давно от нее слышали, Елизавету Николаевну Рахманинову, высокую, статную женщину с интересным надменным лицом. С мужем своим, генералом Рахманиновым, она, насколько я помню, рассталась, жила одна.

Много слышав о нас от Драконны, обратила на нас внимание. Что она была умна, что это была сильная личность, что в ней был широкий размах и даже нечто авантюристическое — было ясно, но полюбила ли ее Марина — не помню, я же как-то сразу к ней привязалась, и она говорила со мной, была ласкова, звала меня «маленький Тролль». (Это было в мои четырнадцать лет, еще год назад, и сейчас знакомство длилось.)

В разговоре с Драконной Елизавета Николаевна упоминала писателя Алексея Николаевича Толстого, своего сводного брата, и всегда насмешливо. В их семье была какая-то тайна, из темных о ней слов я еще менее помню что-нибудь, кроме того, что он считает у себя право на титул, а в то же время на него не имеет права.

Позже, увидев Алексея Николаевича у М. А. Волошина, я нашла сходство в его лице с лицом Елизаветы Николаевны. И та же «барская» дорожка меж носом и ртом...".

Из книги "Анастасия Цветаева
Воспоминания", изд. 2008 года