 |
 |
|
Биография Марины Ивановны Цветаевой
(Анна Саакянц, 1991) В апреле 1941 года Марину Ивановну Цветаеву приняли в профком литераторов при Гослитиздате. С фотографии на удостоверении смотрит старая женщина (а ей всего сорок восемь!) с остриженными не к лицу завитыми волосами и вымученной, слабой улыбкой... Война застала Цветаеву за переводом Федерико Гарсия Лорки. Работа была прервана; события привели Марину Ивановну в состояние паники, безумной тревоги за сына, полной безысходности. Тогда-то, вероятно, и начала слабеть ее воля к жизни... Восьмого августа Цветаева с Муром уехала пароходом из Москвы в эвакуацию; восемнадцатого прибыла вместе с несколькими писателями в городок Елабугу на Каме. Навис ужас остаться без работы. Надеясь получить что-нибудь в Чистополе, где в основном находились эвакуированные московские литераторы, Марина Ивановна съездила туда, получила согласие на прописку (несмотря на протест К. Тренева) и оставила заявление: "В Совет Литфонда. Прошу принять меня на работу в качестве судомойки в открывающуюся столовую Литфонда. 26-го августа 1941 г." (Столовая откроется лишь в конце октября.) Немного как будто бы обнадеженная, 28-го она вернулась в Елабугу с намерением перебраться в Чистополь. А 31-го, в воскресенье, когда все ушли из дому, покончила с собой. Вернувшиеся сын и хозяева нашли ее висящей в сенях на крюке. И три записки: Асеевым в Чистополь — чтобы взяли к себе Мура ("Я для него больше ничего не могу и только его гублю... У меня в сумке 150 р. и если постараться распродать все мои вещи... А меня — простите — не вынесла"), людям, которых просила помочь ему уехать ("Я хочу, чтобы Мур жил и учился. Со мной он пропадет") — и сыну: "Мурлыга! Прости меня, но дальше было бы хуже. Я тяжело больна, это уже не я. Люблю тебя безумно. Пойми, что я больше не могла жить. Передай папе и Але — если увидишь — что любила их до прследней минуты, и объясни, что попала в тупик". Здесь, у последней черты, все чувства Марины Ивановны достигли своего абсолюта. Тоска полнейшего одиночества и заброшенности; предстоящие впереди мрак и зима в глуши; трагическое ощущение собственной ненужности, ненадобы, беспомощности; роковое убеждение, что она ничего не умеет; паралич воли; страх за сына, которого она невольно втягивала в лабиринт отчаяния и безнадежности... (Через три года Муру суждено будет погибнуть на войне.) Разумеется, сын ни в коей мере не был виноват в смерти матери, как несправедливо утверждает Анастасия Цветаева. Марина Ивановна ушла из жизни, когда в ней погасли остатки последней энергии. Жизнь задувала этот огонь со всех сторон... Смерть Поэта тоже входит в его бытие. А его бытие принадлежит Будущему. Это Будущее уже наступило.
|
Из записных книжек и тетрадей «О себе. (5-го сентября 1940 г.) Меня все считают – мужественной. Я не знаю человека робче себя. Боюсь — всего. Глаз, черноты, шага, а больше всего – себя, своей головы – если это голова – так преданно мне служившей – в тетради и так убивающей меня – в жизни. Никто не видит – не знает, — что я год уже (приблизительно) ищу глазами – крюк, но их нет, потому что везде электричество. Никаких «люстр»… Я год примеряю – смерть. Все – уродливо и – страшно. Проглотить – мерзость, прыгнуть – враждебность, исконная отвратительность воды. Я не хочу пугать (посмертно), мне кажется, что я себя уже — посмертно – боюсь. Я не хочу – умереть, я хочу – не быть. Вздор. Пока я нужна... но, Господи, как я мало, как я ничего не могу!. Доживать-дожевывать Горькую полынь – Сколько строк, миновавших! Ничего не записываю. С этим – кончено». *** О, слезы на глазах! О, черная гора, Отказываюсь — быть. Отказываюсь — выть. Не надо мне ни дыр 15 марта — 11 мая 1939 г. * * * Пора снимать янтарь, Марина Цветаева, февраль 1941 г. |
||||||||||||||||||||||||||||||||||
|
|
© 2011-2026 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна) |
|
|
||||||||||||||||||||||||||||||||
|
|||||||||||||||||||||||||||||||||||
