 |
 |
|
Биография Марины Ивановны Цветаевой
(Анна Саакянц, 1991)
В Москву Цветаева с сыном приехали 18 июня. Ее семья наконец воссоединилась; все вместе жили в подмосковном поселке Болшево. Но это последнее счастье длилось недолго: в августе арестовали дочь, в октябре — мужа Цветаевой. Она с сыном скиталась по чужим углам: снимала комнату в Голицыне, переменила три жилья в Москве. Ездила с передачами Але и Сергею Яковлевичу; тряслась над хрупким здоровьем Мура; вызволяла прибывший из Франции багаж, который задерживали целый год... И занималась переводами — с французского, немецкого, английского, грузинского, болгарского, польского и других языков. Она совершала истинно подвижнический труд, работая с тем же самоотречением, как если бы это были ее оригинальные стихи. Слова: "Я перевожу по слуху — и по духу (вещи). Это больше, чем смысл" — были ее девизом в работе. В черновых тетрадях — бесчисленное количество вариантов и по обыкновению разного рода записи. Вот одна: "Я отродясь, как вся наша семья — была избавлена от этих двух [понятий]: слава и деньги... (Добрая слава, с просто-славой— незнакома. Слава: чтобы обо мне говорили. Добрая слава: чтобы обо мне не говорили—плохого. Добрая слава: один из видов нашей скромности — и вся наша честность)". Деньги? Да плевать мне на них. Я их чувствую только, когда их — нет... Ведь я могла бы зарабатывать вдвое больше. Ну — и? Ну, вдвое больше бумажек в конверте. Но у меня-то что останется?.. Ведь нужно быть мертвым, чтобы предпочесть деньги". По-прежнему, как и двадцать лет назад, она общалась с многими, но как и прежде, все было лишь "людной пустошью" в ее неизбывном одиночестве и горе, которое и доверить-то кому-либо было рискованно. Однако "тайный жар" не угасал в ней, она все еще была способна зажигаться от людей. Свидетельство тому — несколько прекрасных лирических стихотворений, затерянных в переводческих тетрадях. Осенью 1940 года Гослитиздат вознамерился издать маленький сборник цветаевских стихов; Марина Ивановна, старательно и волнуясь (сохранились попутные записи об этом), составляла его... Сборник был зарезан К. Зелинским. Подробности его пространной и враждебной рецензии, судя по ее записям, ей не сообщили, она знала только: человек, в лицо ей хваливший ее стихи, объявил их "формалистическими"... |
Из записных книжек и тетрадей Запись от 24
-го октября 1940 г. — Вот, составляю книгу, вставляю, проверяю,
плачу деньги за перепечатку, опять правлю, и – почти уверена, что не
возьмут, диву далась бы – если бы взяли. Ну, я свое сделала,
проявила полную добрую волю (послушалась) — я знаю, что стихи –
хорошие и кому-то – нужные (может быть даже – как хлеб). Запись от 25-го декабря 1940 г. — «…Иду в Интернациональную, в коридоре… встречаю Живова – мил, сердечен – чуть ли не плачу. – «Вас все так любят. Неужели это – только слова?» И в ответ на мой рассказ, что моя книга в Гослитиздате зарезана словом (Зелинского, я всегда за авторство) формализм: — У меня есть все Ваши книги, — наверное, больше, чем у Вас, и я объявляю, что у Вас с самого начала до нынешних дней не было и нет ни одной строки, которая бы не была продиктована… (Я: — Внутренней необходимостью) какой-нибудь мыслью или чувством. Вот – аттестация читателя. Поэт (подлинник) к двум данным (ему Господом Богом строкам) ищет – находит — две заданные. Ишет их в арсенале возможного, направляемый роковой необходимостью рифм – тех, Господом данных, являющихся – императивом. Переводчик к двум данным (ему поэтом) основным: поэтовым богоданным строкам – ищет – находит – две заданные, ищет в арсенале возможного, направляемый роковой необходимостью рифмы – к тем, первым, Господам (поэтом) данным, являющимся – императивом. Рифмы – к тем же вещам – на разных языках – разные. |
||||||||||||||||||||||||||||||||||
|
|
© 2011-2026 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна) |
|
|
||||||||||||||||||||||||||||||||
|
|||||||||||||||||||||||||||||||||||
