Биография Марины Ивановны Цветаевой (Анна Саакянц, 1991)
Беззаботные времена отступали все дальше в прошлое :: вперёд :: назад :: к содержанию

По стихам шестнадцатого года видно, что Цветаева без ложной скромности ощутила себя российским, притом — московским поэтом, соревнующимся (именно так!) с петроградскими "парнасцами". "Твой — Петербург, моя — Москва",— напишет она позднее Ахматовой. Она хотела явить в слове свою столицу, "огромный странноприимный дом", что стоит на семи холмах, подарить любимый город чужеградным сородичам по ремеслу: Блоку, Ахматовой, Мандельштаму. "У меня в Москве — купола горят" (Блоку); "И я дарю тебе свой колокольный град,— Ахматова! — и сердце свое в придачу"; "Из рук моих — нерукотворный град//Прими, мой странный, мой прекрасный брат" (Мандельштаму).

Ее славословия Блоку, "нежному призраку, рыцарю без укоризны", и Ахматовой, "златоустой Анис; всея Руси" стали хрестоматийными. То было не только великое бескорыстие чистого восхищения, а еще и выражение круговой поруки поэтов — поверх всяческих барьеров: судеб, характеров, убеждений, расстояний. Так будет у Цветаевой с Маяковским — вопреки "не-взаимности", с Пастернаком — невзирая на "версты, и версты, и версты", их разделяющие; с Рильке, с которым не встретится никогда. Что же до "соревнования", то оно не мешало любить и восхищаться и лишь побуждало совершенствоваться, чтобы быть достойной своих кумиров.

С весны 1917 года для Цветаевой наступил трудный период. Беззаботные, быстро промчавшиеся времена, когда можно было позволить себе жить тем, чем хотелось, отступали все дальше в прошлое. "Из Истории не выскочишь" — эти слова, сказанные ею позднее, сбывались, можно сказать, на каждом шагу. Цветаева хотела жить исключительно личной, частной жизнью, а Время неустанно вторгалось в эту жизнь. Она стремилась уйти в "единоличье чувств", погрузиться в писание стихов и не подозревала, что История диктовала "сюжеты" ее чувствам и творчеству, ведь всякий поступок побуждается временем, обстоятельствами,— сколько ни стремиться противостоять ему, уйти, спрятаться...

Тогда-то и обозначились в поэтическом сознании Цветаевой две враждующие силы: быт и бытие. Быт в широком понимании означал для нее "жизнь как она есть", начиная с исторических, внеличных событий и кончая житейским устройством (которое для Цветаевой всегда было неустройством)... К Февральской революции она отнеслась как бы машинально. Ее строки: "Пал без славы орел двуглавый. Царь! — Вы были неправы" смутны по смыслу, неопределенны. Происходившие события не затронули души Цветаевой, она как человек в них отсутствует, и стихотворение остается закрытым. В апреле 1917 года Цветаева родила вторую дочь. Она собиралась назвать ее в честь Ахматовой Анной, но потом передумала: "ведь судьбы не повторяются",— и назвала Ириной. Размышляла, какою будет Ирина (девочке было две недели), и писала о себе так, словно вокруг ничего не происходило: "Множество всяких планов — чисто внутренних (стихов, писем, прозы) — и полное безразличие, где и как жить. Мое — теперь — убеждение: главное — это родиться, дальше все устроится". Но ничего не "устроилось".

Стихи о Москве

1

Облака — вокруг,
Купола — вокруг,
Надо всей Москвой
Сколько хватит рук! -
Возношу тебя, бремя лучшее,
Деревцо мое
Невесомое!

В дивном граде сем,
В мирном граде сем,
Где и мертвой — мне
Будет радостно, -
Царевать тебе, горевать тебе,
Принимать венец,
О мой первенец!

Ты постом говей,
Не сурьми бровей
И все сорок — чти -
Сороков церквей.
Исходи пешком — молодым шажком! -
Все привольное
Семихолмие.

Будет твой черед:
Тоже — дочери
Передашь Москву
С нежной горечью.
Мне же вольный сон, колокольный звон,
Зори ранние -
На Ваганькове.

31 марта 1916 г.

© 2011-2026 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)

.