Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 39
ПРИЕЗД В ЯРЦЕВКУ
начало::02::03::окончание::содержание

Автомобиль пожирает пространство, любимую Борисову степь, — там, впереди, за каким-то их «Животиным лесом», за почтовой станцией Бестужево, см. Примечание №1 (как дорого было мне название ее год назад в Коктебеле, когда я надписывала его на конверте! Как она чужда мне теперь!) — там лежит оазисом посреди степи эта Ярцевка, где они все росли... (см. Примечание №2)

Что думает сейчас Борис, глядя в окошко автомобиля, — вспоминает ли этот же запах бензина в Берлине, Женеве, Ницце? Или — что мешает ему быть со мной? То, что я рядом, а не на конце почтового пути брошенного в ящик письма?

И почему же я — ведь ничего не боюсь! столько испытала! — рядом с ним? Почему не положу ему руку на плечо, не загляну в глаза, не пробуждаю его в наше с ним «вместе»? Отчего так легко переняла его каменность, не оспариваю? не снисхожу? Все горят в сердце его злые ледяные слова, не снизошедшие к пониманию моей муки о прошлом с ним. «Прошлое»? Сломанная картонка!?

— Там, налево, за этими заливными лугами, — Дон... — сказал, указывая рукою, Борис. Его уже чуть тронутое загаром лицо, высунувшееся из окна, было кинуто на синюю эмаль над степью — резко очерченным профилем, золотые волосы шевелил ветерок, у очерка глаза с дрогнувшим веком была сейчас не синева — тьма, и у росчерка прямых губ тлела — скорбь? Горечь?

И, как птица, раскинувшая крыла, пронзило меня еще раз — сознанье его обреченности! Что и как убедило его в его близком конце?! И вдруг, как это бывает, как было тогда, год назад, с парусом у открытого моря, все полотно моих о себе мук перехлестнулось поворотом на 180 градусов, и вся я со своим строем струн повернулась в прожурчавшем степном ветерке страстным вниманием к другой семье, другой крови, все они там, бьющиеся друг о друга, как я о них, ждущие нас на хуторе. Так мчался наш, сумевший не перевернуться баркас из открытого моря — к Сердоликовой бухте, к спасенью!

И в огненной жаре донской степи и нашего полета в мозгу пронеслись слова Борисова брата Сергея крестьянам ближних сел: «Когда начнется революция, вы первым сожгите вон то гнездо…» (указывая рукой на свой хутор). Андрюша просыпался на руках Сони. Ее худощавое немолодое лицо оживилось: "Приехали!" – сказал Борис. Автомобиль замедлил ход.

Длинный, красный дом вдали от шоссе, и перед ним — пирамидальные тополя. Это — Ярцевка, хутор Борисова отца. За домом — двор и молодой, трепещущий березами и дубами — лесок в рост человека. Это поднимается кустарник на месте сведенного и проданного моим свекром леса.

За что на нем — гнев сыновей и недоуменье кроткой, но строгой женщины (да, это умещается в маленькой женщине, пожилой, худой, синеглазой, твердо принявшей учение Льва Толстого и давно отошедшей сердцем от своего насмешливого, с лукавинкой и озорством веселящегося в рассказах о прошлом супруга, умеющего заговорить любого за кипящим и откипевшим самоваром, перенося гостя в 80-е годы прошлого, девятнадцатого века — в свой, впрочем узкий, мирок бывшего лицеиста, в круг друзей и родных).

Зачем свел лес? А кто ж его знает — денег от этого в семье не прибавилось — может быть, из упрямства: а почему ж не свести? Сыновья не согласны? Но ведь хозяин — он? Легендой цветут в устах сыновей два рассказа (впрочем, сыновья еще более насмешливы, чем отец!): что понадобились отцу деньги, чтобы выкупить наконец Петром Первым отнятую за участие в мятеже шкатулку с семейным гербом... — что в этом легендарном гербе — путает память с рисунком герба нашего с Мариной деда с материнской стороны — Александра Даниловича Мейна, полусерба.

И, если верно помнила моя сестра Марина: ключ… Не знаю, что же жило в той туркменской шкатулке, которая стоила, говорят, — десять тысяч золотом; история запутывается, упирается в сказку и даже вовсе похожа на ложь! Цвел еще рассказ о любимце моего свекра гусаке Шипуне, отличенным за это самое шипенье, и о выстроенном — ему на эти лесные деньги — балагуром отцом доме.

Да, говорили они, настоящий дом просторного крестьянского типа с затейливой, в русском вкусе резьбой, по которому важно расхаживал и шипел Шипун. Но сколь близок к истине этот рассказ и как соотносится с той шкатулкой — решать не мне, тогда, в восемнадцать лет, попавшей в такой бабаягин клубок, что тонули в нем и Шипун, и подкрыльцовый лягушачий бог Быкака, выдуманный в пору их детства братьями Трухачевыми.

Поодаль, по правую сторону от дома, – приготовленный мне с Борисом и Соней с Андрюшей флигель. Сюда мне принесли первое письмо Марины из Коктебеля! О Карадаге, о Сердоликовой бухте, о Максе и Пра, о том, как бесконечно жаль, что я не с ней и Сережей! В общем, я брошена на единственную достоверность – на моего первенца. Ему одиннадцать месяцев. Он великолепен, озирает с Сониного плеча мир темно-серыми большими глазами, поставленными чуть-чуть наклонно, как у Оскара Уайльда. Он очень красив, очень капризен, очень настойчив, очень привязан к Соне -он забыл свое прошлое у моей груди, он не идет ко мне на руки.

Примечание №1: …за почтовой станцией Бестужево. — Находилась на Задонском тракте.

Примечание №2: …лежит оазисом посреди степи эта Ярцевка… — Деревня Ярцевка Сенновской волости. Находилась в 39 верстах от Задонска и в 40 верстах от железной дороги; имела 12 дворов. (Памятная книга Воронежской губернии за 1892 год. Указ. В. И. Битюцким).

Примечания из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

"...Борис вышел сейчас с высоких ступеней крыльца нашего флигеля в предвечерний час; ружье через плечо, посвистывая, шагает в лес ли, по большаку ли к Животинному лесу, в эту ли необъятную степь, от которой пьянеет, — вольный как сокол. И, может быть, мимо избы когда-то любимой девушки, о которой не скажет…".

"...День идет. Все ушли, отпив чай, я одна не смею уйти и терплю бесконечный рассказ веселого свекра (за терпение меня презирает свекровь – или мне благодари а?). Мой рот замер в учтивой улыбке вниманья, уксусом стянувшей мне губы, мозг устал слушать, зубы устали жевать вкусное, дорогое, запивая крепчайшим чаем, печенье.

Сергей Николаевич отодвигает конченную нами коробку, подвигает новую – их счет бесконечен – и велит подогреть самовар, я уже не помню, о чем речь, когда началось, когда кончится, жду только избавленья – ужина, прихода других, но так как мне ясно, что я единственная, кто слушает эти рассказы, то жалость держит стяг моего воспитания и, может быть, я отдыхаю в роли невестки, гостьи, утеряв свое «я»?...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"