Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 36
ОСЕНЬ И ЗИМА В ДОМИКЕ НА СОБАЧЬЕЙ ПЛОЩАДКЕ. БОРЯ БОБЫЛЕВ
начало::окончание::содержание

Палата больницы. Впервые вижу Марину среди белых постелей, стен, занавесок — ее золотисто-русую голову с отросшими почти до плеч волосами, лежащую на подушках в послеродовой слабости.

— Трое суток!! — говорит она. — Понимаешь, и думала — никогда не кончится! Ты молодец — девять часов, а я... Помнишь наши мечты — двенадцать человек детей?!

Я умиленно и насмешливо:

— Помню лет пятнадцать—тринадцать было, да? И чтоб все от разных отцов — от одного скучно...

Марина, кивнув:

— Но, видно, что-то неладно со мной, без всякого удовольствия думаю о повторении этого когда-нибудь…
— А температура?
— Не падает, то есть медленно… все держится. И такая слабость — знаешь (удивленно, чуть подняв от подушки голову),
я просто бы не смогла сейчас встать!
— Господи! Еще бы! У меня было куда легче, но я тоже пластом лежала! Знаешь, мне Драконна как-то рассказывала про себя с Сережей и Шурой — и так чудно меня уверила, что все — что бы там ни было — кончится в минуту блаженства, когда ребенок выскользнет — и лежишь, точно ты сама только что родилась, все то кончилось и все заново! Я все ждала этот миг, и мне было легче! И наконец он пришел!
— Да… Нет, у меня — это было, конечно, что Драконна чудно рассказала, но у меня не все сразу кончилось — до сих пор боли... И трудно кормить.
— А что доктор говорит?
— Так, ничего он плохого не говорит, но и не говорит, что все хорошо. Сережа беспокоится очень, а я…
— Понимаю. Ты на себя надеешься…
— Справлюсь, конечно. Только противно, что так томительно долго это все. И неприятен процесс кормления. Не знаю, как буду кормить. И молока мало, маленькой не хватает...
— Ну, это сначала. У меня тоже так было. Потом будет хватать.
— Не знаю, не думаю. Уже несколько дней прошло!
— Но ты же болеешь! Пройдет — и наладится. Трое суток — это же ужасно, что ты перенесла! Да, скажи! Крик тебе помогал?
— Крик?
— Марина, какая прелесть! Я знала, что ты тоже… — мой вопрос был немного провокационный. — Ты не кричала?
— Нет. И ты тоже, конечно? Не помогло бы — зачем же кричать? Не стонать — трудно.
— Мои слова! Почему ж они так кричат? Как та женщина кричала, напротив моей палаты!
— И здесь тоже. Стыдно, может быть, но меня раздражало. Да! — Я пробовала, как легче: стоять, лечь, как дышать, сама
себе помогала, ни один человек не сказал, как легче — сам учишь себя!

Восхищаясь сходству, захлебываясь, как всегда, пониманием, я рассказала, что помогало одно: в схватке — замирать в той позе, как она тебя застала, а в потуге — глубоко дышать, тогда не так больно. Если день-два жар у тебя не спадет — вызвать второго доктора! Чтоб он подтвердил слова этого.

— Да, Сережа то же самое говорил.
— Ну Марина, почему же ты не даешь мне поглядеть на маленькую? — взмолилась я, — пусть спит, я на спящую погляжу!
— Нет! Только когда раскроет глаза! Хочу видеть, как ты их увидишь! Она уж просыпается, слышишь? Сейчас ее принесут!

Что-то кряхтело и возилось в конце комнаты. Затем — низкий и сильный крик.

Маринина кровать стоит по стене справа от окна. Ей на постель положили дочь. Пережидая приступ плача, Марина, привстав на локте, держит ее так, чтобы ребенок был в полосе света.

— Нагнись, чтобы лучше видеть, слови миг, когда она передохнет в крике, — тогда глаза раскроются во всю ширь!

Я стою, наклонясь над круглолицым темно-розовым существом, и хоть личико корчится в богатейшей мимике новорожденного, я успеваю четко отметить несходство с моим сыном. (Значит, не в нас они?) В это мгновение веки девочки открылись, и огромной величины голубые глаза осветили — нас троих.

— Господи, Марина! Какие глаза!

Чуть покраснев от удовольствия? любования? гордости?

— Большие, да? — коротко сказала Марина. — Цвет — ничей из нас, форма глаз — Сережина.
— Поразительные глаза! — повторяла я, не отрывая своих от детского личика. Девочка, казалось, что-то «рассматривала» над собой, замерев в позе раскрытости этих двух синих провалов, потом веки моргнули, она стала ежиться — и залилась плачем.
— На твоего не похожа? У него, ты говоришь, темно-серые? А черты?
— Все разное! Совершенно! Еще говорят, дураки, что «все дети — одинаковые»…
— А на кого похож мальчик: на тебя, на Бориса?
— Не поймешь. И так говорят, и так. Папа был?
— Еще вчера. Тоже глазам удивлялся. Драконна придет сегодня!
— Значит, разница между ними — три с половиной недели, — говорила Марина.
— Андрюша — я его назову Андреем (еще не крестили, на днях я уже ходила в церковь Николы на курьих ножках), он уже больше не красный, и черты уж немного оформились. Рот — скорей мой. Нос — не поймешь. Глаза Борисовы, потому что, знаешь, чуть-чуть от носа к вискам вниз — обратно, чем как у Гали Дьяконовой. Не по-китайски. Скорей, как у Оскара Уайльда, у Бориса, если приглядеться, тоже так. А девочка, по-моему, вся в отца.
— Да, все находят. Ох, сейчас кормить — опять будет боль. А у тебя молока много?..
— Марина! Как же ты ее назовешь?
— Может быть, Ариадна, — полувопросом, Марина, — не знаю. Еще не решила…

"…Уже я бываю у моей свекрови, скромной, хорошей женщины, очень меня полюбившей и пристрастившейся к внуку. И она бывает у нас. При первой встрече она бросила мне навстречу:

– Ася! Да вы – девочка… А Андрюшок похож и на вас, и на Борюшку…

Еще лето — и уже осенний день. Сережа и я у «Мюра и Мерилиза», на одной из лестниц у широкого провала, где внизу сверкает фарфор и стекло осветительных приборов.

— Ася! Одну чашку шоколада! Это же очень быстро!
— Сережа, не искушайте! Я очень хочу чашку шоколада, но маленький ждет, мне уж время кормить его!
— Ася! Но ведь еще одна чашка питья — шоколад это же и питье маленькому. Полезно! Асенька!

Смеюсь, отмахиваюсь от Сережиного нарочито сыгранного, лукавого, убеждающего лица:

— Сереженька, он плачет!
— Не рассердитесь, послушайте, — с неподражаемо сыгранной «мордой» искусителя улещает Сережа, — он, может быть, поплакал и, устав плакать, уже уснул! Спит, Асенька.

Помню этот диалог, наш смех, людей, мимоидущих, с покупками, и широкий квадрат провала с сияющим дном из ламп, люстр, бра.

И ощущение молодости, возвра-щающейся силы и радости жизни так стоять, смеяться, спорить и рваться домой, где маленький сын, сощурив в плаче большие темно-серые глаза, повелительно зовет, требует, негодует.

И успокоение нас обоих, его и меня, каждый день по несколько раз, когда после коротких отчаянных криков, проб, чмоканий, упусканий соска и вновь его обретения — Андрюша в уютной, уже умелой моей повадке усесться, обняв его и поддерживая, — начинает, уже насытившись, блаженно дремать у груди…".

"...А шоколад такой чудный и детям полезный… Няня уже напоила его в ожидании вас сладкой водичкой (маска искусителя достигла предела выразительности.

Восхитительные Сережины глаза смотрят в самую душу), — а я бы за шоколадом рассказал вам такую изумительную вещь…".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"