Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 32
ПОИСКИ РОМАНТИЧЕСКОГО ГНЕЗДА
начало::окончание::содержание

Зиму шестнадцати лет Марина провела за переводом «L’ Aiglon» Edmond Rostand («Орленок») — на русский (сложный, блестяще выполненный стихотворный перевод). Она почти не выходила на улицу. Разве когда я, не уйдя на каток, где пропадала часами, входила к ней, зовя выйти, или она, зайдя ко мне прочесть новые стихи, потягивалась, как после сна собака, говорила мне: «Пойдем?»

И мы шли. Но это всегда было ненадолго. Мы шли по Тверской, и некий консерватизм вкусов вел нас и по ней всегда вниз, к Кремлю, по раз заведенной дороге (см. стихи Марины «Тверская», 1910). В обратную сторону к Брестскому вокзалу (теперь — Белорусскому) мы никогда не ходили — Тверская тех мест с ее Тверскими-Ямскими была — чужая. Затем каждая возвращалась в свою комнату, к тетрадям стихов (я — дневника), к чтению запоем (я — наших классиков, с двенадцати до шестнадцати лет).

В 1912 году, ожидая своего первенца, возжелав посвоему «гнезда», Марина глазами, ногами (см. «Оду пешему ходу») — «изучала» Замоскворечье.

– Если б ты видела этот дом! – говорила на другой день упоенно Марина. – Двор – маленькая усадьба. В углу, как в нашем детстве, заброшенный домик колодца. Две огромные будки, собачьих, одна пустая, в другой – яростный пес. Но он на меня скоро перестал яроститься, махал хвостом. Я хотела к нему подойти, я уверена, он бы меня не тронул, но Сережа меня не пустил! Дом – с антресолями, сбоку похож на наш. Но большой и парадный. О цене мы и не спорили. Я просто стояла и любовалась. Два флигеля. Деревьев еще больше, чем в нашем дворе. На качелях девочка лет восьми. Сидит, чуть покачивается, ногой в землю, а на коленях книга, читает. Я бы к ней подошла, но ее позвали, она убежала. Целый мир! Но девочка не как мы, а с косами. Окна – в шесть стекол. Мы как будто в гостях побывали.

Мы ушли.

— Вы забываете, Мариночка, еще дом в том маленьком переулке, помните? — напоминал Сережа. — Два розовых дома… ворота и две калитки. Но их надо было покупать — вместе. Если бы порознь — оба в хорошей сохранности, каждый — в зеленом дворе…
— Нет, там что-то мещанское было в них, — сказала Марина,
— особенно их хозяйки…
— Хозяйки — да, мещанки, — умиленно засмеялся Сережа, — но на дом их мещанство не перешло…
— Розовые… Я бы не хотела житьв розовом доме…
— Но дом же можно — покрасить…
— В голубой? И в голубом не хочу... Но на завтра у нас еще есть адреса, мы поедем. Бориса нет дома?
— На мотоцикле. Идемте скорей обедать! Я тоже голодная, вас ждала… Сейчас нас Устюша покормит.
— Ася, но помимо домов какие-то чудные переулочки... Почему-то мало людей — или мне так показалось? И люди какие-то ласковые, и так смотрят... Знаешь, мне это все напомнило — Тулу, помнишь, я в детстве с мамой ездила в Тулу. Какой-то особый уют… Хорошо, правда? Сереженька, если мы в Замоскворечье поселимся? Даже на Тарусу немного похоже — кусты бузины... мальвы под окнами...

Вскоре, может быть, на другой день, Марина пришла усталая.

— Не поедем сегодня! Передохнем… Собственно, один дом остался в душе, но, наверное, не по средствам: очень уж какой-то торжественный — правда, Сережа?
— На Ордынке тот? Да, но он очень стар, там ремонт нужен... И слишком уж много комнат, ни к чему... А хозяин — в нем что-то от Диккенса, да? Такой — лорд! И, мне кажется, злой... Но — картинный!
— Лорд? Он на Плюшкина был очень похож, — сказала Марина, — только моложе. А еще в одном — Ася, какая собака! Ты знаешь, мне кажется, я никогда не видала такую собаку!.. Я бы из-за нее одной могла купить тот дом... Но Сережа не согласился — говорит, через год — рассыпется...
— Проще было бы собаку купить!
— Они же не продавали! Кто же такую собаку продаст?! Это был дух дома…
— Попросту — домовой?

Марина не слушала:

— Мне кажется, я без нее не смогу полюбить другой дом.

"...Мы плохо знали Москву.

Но, напомню (а тем, кто не читал моего первого тома «Воспоминаний» — скажу), что со смерти матери Марина по собственному желанию ушла на год в интернат, а вернувшись домой, запиралась, до замужества, зимами в своей комнате, не отрываясь от чтения. Ее жизнь была — в книгах: французских и немецких, эти два языка мы с детства знали, за границей же совсем в них вошли, как в два родных дома.

Откуда же нам было знать Москву? Любознательности этой у нас не было. Почему? Одна из причин этого — постоянное чувство тоски по умершей в тридцать семь лет матери. Это окрашивало — дни, душу (см. стихи Марины «Маме», 1908). Это была первая катастрофа в жизни в тринадцать и одиннадцать лет.

«Москвичками» — мы не были. Марина, с 1922 по 1939, семнадцать лет не бывшая в Москве; я, по странному совпадению, тоже еще дольше из Москвы отсутствовавшая (с 1937 по 1959 г.), просто не удосуживались Москву — изучать: мы ее просто — любили. И теперь, в восемьдесят шесть лет, живя в ней вновь уже больше двадцати лет, я скромно молчу, когда речь принадлежит — москвичам. Они знают имена ее архитекторов, даты и стили домов…

Я ничего не знаю. Только два здания, годы их воздвижения я помню: Музей нашего отца (все детство, открытый 31 мая 1912 года, после — восьми лет работы в нем, с 1924-го по 1932-й). И по странной случайности памяти в мои, должно быть, пятнадцать лет (?) — Казанский вокзал. Остальное — в детстве и отрочестве — Кремль, отблески старины русской и в Марине, и во мне — это в порядке исторической феерии, сновиденья.…".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"