Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 24
ВАРШАВА. БЕРЛИН
начало::02::03::04::окончание::содержание

Берлин! Фридрихсбанхоф, вокзал, знакомый по лету 1910 года, когда мы с Мариной ехали с папой в Дрезден, встречает нас. Любимый оркестр вокзальных звуков и запахов обратен действию «польского меда»: легкимм шагом проходим мы вслед за трэгером перроном и залами, а голова, глаза, слух опьянены гулом, грохотом, сверканьем фонарей, свистками паровозов, спешащей толпой.

Мы остановились в той же гостинице, где останавливались с папой по пути в Дрезден, – «Russischer Hof» («Русский двор» (нем). — Примеч.ред.). Но как все иначе теперь! Тогда – старый герр профессор с двумя дочками, девочками. Теперь мы входим – юные иностранцы, и я прошу, если свободен, номер 309 (По странной случайности этот номер вдруг сейчас всплыл в моей памяти. Я никогда не вспоминала его с тех пор... 1911—1963!). По случайности – он свободен!

Мы идем по бархатной тишине коридорного ковра, мимо закрытых дверей, за которыми чьи-то жизни, в свою молодую, сумбурную, чемоданную... В большую светлую комнату в два окна, за тюлем которых — смутное сиянье улицы и смутный ритм этажами заглушенной ресторанной музыки, в котором ухо — слышит? Или лишь тщится? — знакомый узор...

Я узнаю — другое: наши кровати с Мариной! Две деревянные, темно-желтые, полированные, широкие, и одеяла и на них — edredon (Легкие пышные пуховики, которыми покрываются, фр.), как в Лозанне, — мы так тогда с Мариной обрадовались им, с Лозанны не видев... Направо — зеркальный шкаф, только тогда он был — ближе к окну, теперь — к двери. В это зеркало Марина гляделась, отходя со всегда сдержанным вздохом — о короткой, ей думалось, шее, о прямых волосах, о глазах не таких больших, как хотелось...

Узнаю наши с Мариной кровати. Две деревянные, темно-желтые, полированные, широкие. Наши одяла! Узнаю в лихорадочном мгновенном обзоре умывальник, мраморный, и фарфоровые умывальные чашки, — и блеск и тени убранства потолочной лампы, в полутьму погружающие потолок, высокий, над праздником освещенной комнаты — и рисунок оконного тюля, навеки уже забытого — а он жил, как при нас, — и везде — Марина, та Марина, вдруг на миг так обретенная, как не даст и письмо ее, уже выросшей, из квартиры Эфронов, о которой мы ничего не знали тогда...

Этот номер гостиницы, где мы прожили несколько дней и куда я так бесконечно-случайно вошла, — сохранил мне с такой оглушающей силой мою Марину, что — почти зашатало меня!

Борис размещал чемоданы, мою дорожную корзиночку, портпледы (я взяла столько вещей в жару сборов, — еще большая, глубокая, самая большая, какая в московских магазинах нашлась, корзина шла багажом — в Женеву, куда мы ехали прежде других мест). Я стояла у окна, отбросив штору, смотрела на синеву и огни Фридрихштрассе, узнавая... — и был легкий озноб дали — к Борису, которому нельзя протянуть это мое волнение узнавания, потому что оно ему чуждо, несмотря на всю его фантастичность, на всю глубину.

Фрид-рихштрассе, Унтер-ден-Линден, Тиргартен, сад с оголенными ветками и белыми статуями германских цезарей в безвкусном изображении...

И затем — в ресторан, не гостиничный. В еще более дорогой и роскошный, где сорим деньгами, заказывая черную русскую икру, гречневую кашу, грибы, цветную капусту (зимой!) и какое-то чудное мясное кушанье, незнакомое. Сколько смеху! Сколько Борисова остроумия! В тонких рюмках — вино, рейнское (кислое! Мне не нравится, ему — очень). Не хочу рейнвейн, мне — портвейн, мадеру. И снова — гостиница — опять Унтер-ден-Линден — опять — нас уже узнают — ресторан, в глиняном кув шинчике — кюрасо, в другом — бенедиктин, и спор — какой ликер лучше.

И уже ночь.

"...Путешествие! Что сравнится с тобой из сокровищ жизни? Ты — стихия, подобная морю, пожару, волшебствам осеннего леса, подобная метаморфозам небес, расцветающих закатами и Авророй, чертежами созвездий и россыпями одиноких звезд, льющих солнечные и лунные бездны... В горных цепях туч бой молний и радуг, и вдруг, когда вовсе не ждешь, — тишина... Так и ты, Стихия Движенья, Неизвестности, Новизны и Нежданностей, в смене дня и ночи купающая начала и концы, — куда ты несешься, как Гоголем воспетая тройка, сметая разлуки и горести всесильным дыханьем, поящая нектаром забвенья готовую отчаяться душу, — Путешествие. Часть жизни, ставшая в ряд с Весною и Осенью, с их все сметающими потоками...".

"...любопытный блеск витрин с eine Mark Bazar (распродажа по цене — одна марка, нем.) — по 47 копеек мы накупаем самые разнородные вещи — золоченые графины со стаканом, тоже золоченым, письменные приборы, альбомы, несколько полдюжин носовых платков в плоских коробках, перевязанных золо-тинками, серебрянками, шелковинками, блокноты, коробки почтовых бумаг всевозможных типов, дамские рубашки, сорочки мужские, галстуки — все это нужное и столько еще и еще ненужных — за дешевизну, за цвет, за ворс, за форму, за непонятность. Нагруженные, едем в автомобиле в гостиницу...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"