Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 19
БРАТ АНДРЕЙ И ЕГО ДРУГ ВАЛЕВСКИЙ. ВМЕСТО НАШЕГО «ВДВОЕМ» С МАРИНОЙ – «ВЧЕТВЕРОМ»
начало::окончание::содержание

Это был рост не по месяцам, а по дням. И некому было сказать это, впрочем, я и не понимала всего… «Мой близнец», моя «неразлучная», столько лет глядевшая на меня – счастливую, всегда счастливее ее! В нашем «вдвоем» утешавшаяся, насколько могла, вдруг оказалась – так вдруг! – такой счастливой, какой я никогда не была… И ее новое «вдвоем» увело ее от меня и из дома!

Видя меня несчастной таким же сложным несчастьем, как было сложно ее счастье, – что она могла изменить в ее совершающемся уходе из дома, в ее поглощенности Сережей, в нашей вынужденной отдаленности? У Эфронов я бывала редко – там было так весело и так шумно, так несогласно с моими недоумениями! Любовь, к нам двум одновременно пришедшая, принесла Марине утешение, мне – безутешность.

Поняв, что я твердо решила, друзья стали устраивать мой отъезд. Д-р Ч-ий написал письмо папе, что мое здоровье требует леченья за границей. Папа, всегда беспокоившийся обо мне с детства, о моей хрупкости и сходстве с мамой, стал немедленно делать все, что требовалось для отъезда: поехал в банк, написал во все города, где я должна была остановиться, – у него везде были друзья, и стал объяснять мне, как я должна ехать, к кому обратиться, где у кого поселиться в Италии.

Я слушала с грустью. У меня не было никаких планов. Я уезжала – для папы, а ему этого нельзя было знать! Поедет ли со мной Борис, захочет ли ссориться с матерью? Я не спрашивала, а он, видимо, не предполагал, что я в нем сомневаюсь? Может быть потому, что был стишком молод, чтобы в новости положения повести себя, «как должен был себя повести мужчина», – кто знает? Обоюдная горечь быть недопонятым была, без сомнения, с обеих сторон, и усталость от этих нам новых глубин, не по летам нашим.

После болезни 1911 года и поездки в Наугейм папа уже стал работать главным образом в новом Музее. Лекции в университете он продолжал, а также и на Высших женских курсах. Работа по Музею изящных искусств требовала все больше и больше сил. Открытие приближалось. Папа старел. Он перестал носить бороду, и, хоть была она небольшая, негустая, обратно бороде дяди Мити, снятие ее как-то сразу изменило папино лицо. Незнакомым явилось очертание подбородка, бритого, он чаще снимал очки, и глаза его, хотя и энергичные в присущем им выражении светлой деловитости, порой казались уже и усталыми. Вот почему я не помню радости от сборов за границу вдвоем.

"...Болезнь 1911 года — результат переутомления от труда по двум музеям, от борьбы с министром Шварцем — и последствия болезни понемногу превратили папу в старика.

С самого нашего детства и до юности он казался как-то в одном возрасте — проседь, это было все, что спорило с его неутомимостью, бодростью.

Теперь впервые начинала сказываться старость, и сердце сжималось тоской, нестерпимой жалостью...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"