Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 1
ПРИЕЗД ДОМОЙ. ОБЩАЯ С МАРИНОЙ ГИМНАЗИЯ БРЮХОНЕНКО. УЧИТЕЛЯ И ПОДРУГИ
начало::02::03::04::05::окончание::содержание

Темы страниц сближали. Я читала ему о моем ужасе перед сексуальной близостью, о моем непонимании, почему она кажется всем естественной, в то время как негодование и отвращение при мысли о ней заставят меня, может быть, уйти из жизни. «Только утро любви хорошо...».

Я читала ему о Марининой и моей любви к Нилендеру почти год до того, о том, что в Марине все это еще более мрачно, чем во мне, и о том, что я много рассказала ей о моем новом друге Лёве и она уже нежна к нему — за меня. Я ему говорила стихи Марины. И — о многом, о многом. Вечер переходил в ночь, дождь все лил. Мне надо было идти — но как же расстаться?

Соединенные тяжелой дневниковой книгой — Лёва поддерживал ее передо мной на весу, чтобы мне по близорукости не наклоняться (я все чаще, как и Марина, старалась ходить без очков), — мы оказались почти рядом и не заметили, как стали над новой бедой в этой маленькой, еще школьной комнате: над вспыхнувшей тягой друг к другу. Как насмешлива жизнь! Чувство, которое мы не принимали — и за то полюбили друг друга (так отчасти было и у нас с Мариной к Нилендеру), — слушало нас, подошло неслышно — и стало у наших плеч. И уж не оно нас звало, искушая, — мы искушали друг друга.

Потрясенные силой чувств, так блестяще развенчанных и осужденных в моем дневнике — неоспоримом! — мы смотрели в лицо друг другу. Незнакомое, новое чувство — и пафос прочтенного только что и продуманного были слиты в одно, в какой-то священный ужас. Мои отчаяние и восторг были зеркально отражены в Лёве. Чудный юноша! Какой спутник в беде! Какой брат!

Он взял мои руки. Нежно сложил мой дневник. Сказал — как старший, проникновенно и тихо, защищая меня от себя, себя от себя и меня от меня:

— Надо быть честными, надо назвать то, к чему мы пришли: это — страсть. Вы ее не хотели, Ася... Но если мы сейчас не… если сейчас не простимся — тогда мы уже не расстанемся! Она победит нас! Мы сильны только в одном: в доверии друг к другу. Необходимо осознать и решить. Мне будет бесконечно тяжело, если — когда-нибудь — после вы сможете — вы бы смогли — упрекнуть меня.

Я не дала ему договорить. Я видела, как он бледен, как он напрягает всю волю, чтоб не протянуть мне руки. Это понял — с точнейшей мерой — мой пробуждавшийся женский инстинкт. И, не теряя головы (ей подчиняясь), теряя то, что подошло к сердцу, переставая быть в этом отрывании от него, — я встала.

Он стоял тоже. Я брала дневник, мы брали зонт, шляпу. Он подавал мне пальто. Даже дождь — и тот стих в тишине, наставшей меж нас. Тесно теперь мы спускались по лестнице — в свежую осеннюю ночь — как брат с сестрой? жених и невеста? «Ася! Чудная девушка! Я вас никогда не забуду! Я никого не смогу любить после вас». Мы шли к Трехпрудному переулку.

Я бродила потерянно по двору, осеннему, такому знакомому, знавшему нас с Мариной с рожденья. Думала: да, мы простились в тот вечер, но ведь рвались друг к другу! Я — к уходящему по переулку, он — ко мне, входящей во двор. Что было бы на другой день, не приди телеграмма отца? Но, пересиливая мысли, уж волна другого восторга меня подымала. Плывя по ней, в упоенном ритме, сойдя с мостиков, я брела по влажной земле.

...Мир утомленный вздохнул от смятений,
Розовый вечер струит забытье,
Нас разлучили не люди, а тени,
Мальчик мой, сердце мое…

Может быть, сейчас отходит поезд и Марина машет платком! Марина приехала разнеженная — мной и Лёвой. Лёва ей очень понравился! Букет взял из ее рук — как драгоценность. Сказал, что мы очень похожи. Был в горе, в смятенье. Он, может быть, еще вырвется в Москву. И все повторял: «Я никогда не смогу полюбить другую, после нее!» Не об этом ли была — «Колыбельная песня Асе»…

"...Жизнь помогла: семейные обстоятельства изменили учебный год Лёвы, только что начавшийся, отец приехал за ним из Белоруссии, чтоб увезти его учиться в другой город. Мне было тяжело прощаться с ним, провожать его.

Я попросила Марину вместо меня свезти ему цветов и — за меня — с ним проститься. Марина согласилась охотно.

Она знала историю нашей встречи, причины моей борьбы с моим чувством к Лёве были ей понятны совершенно. С Нилендером прошлой зимой ей тоже не осталось иного выхода, как — расстаться.

Марина была очень нежна ко мне в те дни. Сколько она прочла книг о любви, о встречах, разлуках, о битве amour bleu c passion... — с плотью, с этим страшным словом (и делом!). Сама от этого отшатнулась. Теперь уже во второй раз в нашу юность пришел этот бой.

Бережно, со сдержанной полуулыбкой похвалы, Марина взяла от меня большой, чудесный букет, с заботливой горечью мной выбранный, и поехала на вокзал.

Она никогда не видела Лёвы. Я его ей описала — небольшой, тонкий, в сером гимназическом костюме, в форменной фуражке. Длинное лицо; внезапная, сверкающая улыбка, быстрая и умная, необычайно его красящая...".

Из книги "Анастасия Цветаева
Воспоминания", изд. 2008 года