Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ - ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ — САКСОНСКАЯ ШВЕЙЦАРИЯ
ГЛАВА 5
ВТОРАЯ РЕВИЗИЯ. НОВАЯ БЕДА. ЗИМОЙ В ТАРУСЕ
::содержание

В это время ко мне подходит Кланя. — Видела? Значит, правда… Я слышала, что Санька влюбился в Маруську — но не верила… И чего он в ней нашел?

Прилизанная, неинтересная… Разве ее с тобой сравнишь? А воображает из себя… Наш путь лежал мимо них. Когда мы прошли мимо Шуры, он мне поклонился. Я помню, как упало сердце. Помню себя несчастной. Но что было дальше, я не помню, и то, что было, мне — 53 года спустя! — рассказал все с той же язвительной усмешкой 69-летний Шура.

— Не помните? А я отлично помню… Вы были очень взволнованы. Мы стояли с вами в сторонке, и вы мне сказали: «Как вы могли променять меня на это ничтожество?» Вы едва помнили, что говорили, может быть; вы были очень бледная, даже такая зеленинка в лице! Как странно, что я это забыла! Но сейчас мне кажется, что… да, вспоминаю…

Почему ничтожество? Она была очень хорошая девушка из благовоспитанной семьи. И веселая и умница. (Сказала ли я Шуре, что встретила Марусю Н. в тяжелые годы, в невеселых местах, вдали от родины?) И мы узнали друг друга, общались. Она ни словом не напомнила мне своей надо мной победы, 16-летней. Очень деликатно. Нам было лет 50 с чем-нибудь, ей и мне. Невеселое, думаю, было мое возвращение к Тете в тот вечер. Верно, девочки проводили меня.

Знал ли Гаря о моем поражении и объяснении с Шурой? Стараюсь вспомнить. То, должно быть, была моя последняя встреча с Гарей, потому что на следующее лето мы не попали в Тарусу. И еще на следующее — тоже. С Кланей я увиделась — она гостила в Трехпрудном, уже будучи замужем. Она стала математиком. Потом встретила ее еще раз, лет восемь-девять спустя, когда у нее была дочка. Затем от Виноградовых услыхала, что она умерла. С Михайловыми я встретилась четыре года назад в Тарусе, не видевшись 50 лет. Обоих можно было узнать. Меня помнили. Сережу более не видела.

Из позднейших (1912 и в 1922 годах) встреч с Шурой Успенским знаю, что — «Тогда, в Тарусе, в юности я был без ума от вас. Когда я переносил Асю из завязшей лодки на берег, я точно огонь нес. Обжигался, терял голову…» Чистые, счастливые времена… (Привожу не дословно, по смыслу.) В 1962 го ду, 52 года спустя после описанных дней, Шура с улыбкой, освещавшей старое его лицо, вспоминал: «Не забыл, конечно! Помню, как вы прыгали через костры не хуже мальчишек… Как венки васильковые в Оку бросали… Вы были озорная девочка, вас звали атаман…» Я слушала с грустью.

О Гаре (и от него и от других): «О вас писал дневник в толстой книжке. Играл под Горького. Поздней, в революцию, был матрос, револьверы за поясом, скандалил, пьянствовал, срывал иконы. Шумел в Тарусе очень. Умер в больнице, в палате у вашей кузины Людмилы Ивановны Добротворской от тифа».

А Мишка Дубец, когда позже узнал о постигшем меня семейном несчастье, писал мне с фронта трогательные солдатские письма, где сообщал, что (будет?) произведен в офицеры и будет мне присылать из офицерского оклада деньги, чтобы мои дети не нуждались — только просил сообщать перемену адреса. Я ответила благодарностью, сказала, что уезжаю, устроюсь, но адреса не сообщила.

Помнится так. Подписывался Мишка Дубец словами: «Пламенный защитник ваш навсегда М.Филиппов». Девочки проводили меня до Тьо. Ложный стыд перед ними терзал меня не меньше, чем сам «крах»... Музыкой, беседами с Тьо я старалась отвлечь себя от раненой гордости. Марине бы все рассказать!

Теперь, вспоминая те зимние мои дни в Тарусе, мне хочется сказать: может легко показаться, что дни эти, после взрослых переживаний Москвы, признак моего «легкомыслия».

…И два слова еще о тех пареньках, о друзьях моих. Ни в одном читанном романе Средневековья, ни в современном европейском романе герой книги-вымысла, может быть, не повел себя благородней и мужественней, чем, в яви, этот крестьянский мальчик… А восемь лет спустя другой паренек — Дубец, сын рыбака, за отвагу на фронте из солдата став офицером, задумал свое офицерское жалованье направлять чужой ему женщине, оставшейся с детьми, вдовой. …Из книги "Анастасия Цветаева, Воспоминания", изд. 2008 года.

"...Многим, может статься, покажется, что я как бы упала с некоей «высоты». А между тем это совершенно неверно. Верный анализ таков: мое возвращение после «Зимней сказки» в атмосферу прошедшего лета в Тарусе меня «омолодило», вернув в среду моего подросточного возраста. Бездумно вошла я в свою юную роль, прерванную осенним отъездом.

Но как веселым днем Масленицы, сев с молодежью в санки в час бубенцового катанья, я с друзьями оказалась нежданно — из-за понесших лошадей — на волосок от смерти, так вечером, вступив с подружками в клубные танцы как в отдых, в забвенье Москвы, я через минуту стала перед фактом признанья в любви и необходимостью отвергнуть его, тем причинив юноше горе.

Пришлось отказать в любви все лето о ней молчавшему Гаре, выбирая более взрослого, меня любившего, Шуру, — как Нилендер отказал в любви мне, выбрав более взрослую — Марину. Мучаясь, видела я потрясенное лицо Гари, слыша его горько-отступающее «Я понял!..» Так Нилендер мучился обо мне…

Вот мой анализ с дистанции более полувека. Мой взгляд на те дни — через повернутый обратной стороной бинокль: головокружительность жизни заставила меня сыграть в тот же час две роли: стать и отвергающим любовь Нилендером — и, еще раз, тою отвергнутой Асей. Скетч из молодежной жизни, сценичный и любопытный? Но в пятнадцать — быть может, не по плечу?..".

Из книги "Анастасия Цветаева
Воспоминания", изд. 2008 года