Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ - ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ — САКСОНСКАЯ ШВЕЙЦАРИЯ
ГЛАВА 4
РАЗМЫШЛЕНИЯ. ОЦЕНКА МАРИНЫ «ЗИМНЕЙ СКАЗКИ». ЕЕ СТИХИ
начало::окончание::содержание

А затем я увидела сон: я стою наверху «Христианского дворика» в папином Музее, у высокой каменной стенки, откуда видна внизу вся зала со всадником Колеоне, с микеланджеловским Давидом, с порталом собора над торжественным поворотом лестницы, и хочу броситься вниз.

Вдруг кто-то светлый, добрый, с крыльями, как Эрос, обнимающий Психею, удерживает меня в уже начавшемся полете, покрывает крылами — и я знаю, что это — Нилендер. Я проснулась с бьющимся сердцем, точно летела. Этот сон я рассказала Марине. А Марина приходила — раз-два — смутная и печальная, иногда целые вечера была дома. Писала стихи. Я видела, что ей все тяжелей. Что-то она решает. Она была мне благодарна, что я не спрашиваю ничего.

В самый ли Новый (1910) год наступила развязка? Я бы не знала ответа — прошло более полувека. Но передо мной в сборнике Марининых стихов — эпиграфом к стихам о катке — строки из письма Владимира Оттоновича к Марине от 17 января: «Но ведь есть каток, есть встречи случайные…» (его слова). Значит, к тому числу все уж было кончено. Один ли всего раз была у него Марина, на другой день после моего ухода от них? Помнится, что под Новый, 1910 год ее — тоже не было.

И вот другая дата: «4—9 января 1910 года» под стихами «На прощанье» с эпиграфом из франкфуртской песенки «Mein Herz tragt schwere Ketten…» («Мое сердце несет тяжелые цепи…» (нем.).

Теперь наша жизнь пошла, как шла — «вместе». Мы могли говорить о нем, вспоминать, тосковать и вдвоем, в один голос, говорить стихи, которые Марина писала одно за другим. Бывал ли у нас в это время Эллис? Думаю, нет: после Марининого отказа ему, после стихов, ему посланных, он вряд ли продолжал приходить.

И была маленькая, но нежная вещь для нас в фамилии Нилендера: все произносили ее иначе, чем мы. Мы произносили неправильно — как запомнилось нам с тех дней прошлого года, когда мы случайно встречали его у Виноградовых (он был Толин друг, друг и Сережи Соловьева, и Андрея Белого). Вместо «и» его фамилии мы говорили «ей» — Нейлендер — и так свыклись с этим звучаньем, что фамилия в устах других, правильная, нам казалась «ненастоящей».

Теперь не только его имя, но и имена тех, которые знали его, причиняли нам боль. Мы чувствовали его жизнь, как будто ее видели. Мы не совсем жили в Трехпрудном переулке — ощущение жизни двоилось: каким-то совсем реальным куском души мы жили на Смоленском, в «Доне».

Каждый меховой воротник (бобровый, темно-коричневый) напоминал нам его… Иней, скрип саней (мы ехали с ним в санках!) — все было полно им. В нас жил он, память о той первой волшебной ночи. Скажи нам кто-нибудь, что это неестественно, что мы должны были тогда ревновать друг к другу — мы бы только пожали плечами.

«Пусть — философ, собеседник Феогнида и Гераклита, — но ведь ему было двадцать три года!..» — думаю я теперь. Что он был ранен встречей с нами — мы знали.

Странно, что я не помню в те дни и недели Лидии Александровны. Кто, как не она, не наша Драконна, могла нас понять и утешить в нашей утрате! В ней было столько нежности… Или мы избегали ее пристального взгляда с готовым огоньком сомнения. То было хорошо, что брат Андрей не подымал нас на смех — за взрослого, в доме у нас промелькнувшего гостя не дразнил. Ни к кому не хотелось, никто не мог — ни понять, ни помочь. Лёра заходила всегда ненадолго, полная своих интересов, нам чуждых. Обращалась с нами как с младшими — а мы уж младшими в нашем горе не были.

Марина возвращалась назад, к своим кумирам, в свою покинутую комнатку. Не в те ли дни мы особенно были рады «Дневнику» Марии Башкирцевой, такой родной нам и так трагически рано умершей? Все пленяло в ней — ранний ум, острый, и печаль, и самоанализ, и ее одиночество среди близких. Только одно из ее свойств в нас не находило отклика — ее тщеславие, ее жажда стать чем-то. Описание ее нарядов, стремление блистать в свете. Этого в нас не было. Тут мы были старше ее… Из книги "Анастасия Цветаева, Воспоминания", изд. 2008 года.

"...Кто знает, как перенесла бы я утрату Нилендера без Тамары и Демона? Клин моего горя вышибался клином их разлуки. Она меня утоляла: ее неутолимость была равна моей доле быть оторванной от волшебного человека, как домой вошедшего в нашу детскую и так быстро увидевшего опасность нашей тройной любви. Да, тройной, хоть он и выбрал Марину, — но я же знала, что он и меня любит, любит то, что в нас обеих. Так сходно он не своей волей выбрал, а заставил себя выбрать. И мне некого было упрекать. Но ведь — «Средь полей необозримых / В небе ходят без следа / Облаков неуловимых / Волокнистые стада. / Час разлуки, час свиданья / Им не радость, не печаль, / Им в грядущем нет желанья, / Им прошедшего не жаль».

Мариной мне подаренная толстая, кожаная с золотым обрезом, книжка, где я продолжала писать дневник, наполнялась восхвалениями Лермонтова, списанными местами из «Демона», и хоть этот дневник погиб со всем, что мной было до сорока трех лет написано, я ясно вижу те синие чернильные строчки…

«Демон» утешал меня ощутимее, чем даже каток. Полет, музыка терзали меня скорее. Я купила у Брабеца норвежские коньки — исполнила свою мечту! — мне перепаяли их по моей ноге — и хоть я неслась на них наравне с Колей Рябовым, маленьким красавцем и озорником, — возвращалась домой раньше обычного и уходила с головой в Лермонтова. «Все приходит — поздно» — так было и с моим коньковым счастьем...".

Из книги "Анастасия Цветаева
Воспоминания", изд. 2008 года