Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ - ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ — МОСКВА И ТАРУСА
ГЛАВА 9
ОСЕНЬ. ПОЖАР. ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ЛЕТА 1909 ГОДА С МАРИНОЙ, ВЕРНУВШЕЙСЯ ИЗ ПАРИЖА
начало::продолжение::окончание::содержание

Мы сидели за чайным столом, варенья, печенья домашние, незнакомые чайные чашки. Сестры Соня и Верочка были типа Сережи, темнобровые, светлоглазые, ясные. Мне больше нравилась младшая (почти моих лет) Верочка. Соня была уже взрослая и казалась строга. Мать любовно глядела на сыновей, всех, но особенно на младшую, лет шести, Танечку, кудрявую, голубоглазую, как отец. Все обращались к ней с нежностью — маленькая среди больших!

Вот еще одна семья, где друзья и где совсем, совсем другая жизнь, чем наша… Гляжу на все с сожалением и грустью, все летит, проходит, как сон! Соня мало на меня обращала внимания, Верочка взглядывала без улыбки, из-под темных бровей, светлыми прозрачными глазами. Я дичилась ее. Когда я вышла от них — небо было розовым шаром, и розовая лента Оки отражала его, опрокинуто, как на картинах Борисова-Мусатова, тая, темнела, дальше у пестрых осенних берегов.

Звоню к Шуре. Он у телефона: "Шура! (Сперва говорю ему про глазного врача для внучки. Затем, все равно, оно ему будет сразу): — Почему вы свою внучку назвали Таней?" Шура медлит. Может быть, давал урок математики и не возьмет в толк, чего эта 68-летняя Ася… Иду на помощь: "У вас ведь, кажется, была еще маленькая сестра? — Да, была. (Ну вот, значит.) Как ее звали?"

Совершенно непонятный ответ: — Тамара.  — Тамара?! — Не помню, спорить нечего, но и с собой попробуй, поспорь: отчетливо знаю, что ту, у чайного стола, 53 го да назад звали не Тамарой, а Таней. — Она умерла? — Да.
— Маленькой? — Лет пяти-шести.

«Значит, вскоре после нашего тогда знакомства… Так… Так…» Перевожу разговор на его внучку Таню, на ее зрение, на врача. И вдруг: «Шура, дайте мне телефон и адрес вашей сестры Веры!» Записываю, кладу трубку. Через полтора часа я вхожу в высокий арбатский дом, в комнату Веры. Сквозь приветствия разговор о ее племяннице, дочке Сережи, светлоглазой, как он. Прорываюсь в вопрос об умершей Тане. Ответ ошеломителен: "Таня не умерла, жива! Вон какая толстенная, я сейчас карточку покажу…". Миг обалдения. Затем сразу дуэтом, я — в голову, она — вслух:

— Это Тамара умерла! — Таня, — продолжает Вера, — родилась зимой, а весной умерла Тамара лет так шести, в 1902 году. (Значит, в 1909-м, в то лето Тане шел седьмой год! Все так!) — Но почему же Шура мне не сказал про Таню и про Тамару, Верочка? — Да вы же говорите, его спросили: у вас была маленькая сестра? Он и сказал про Тамару! А Танька, какая же она была? И какая же маленькая? Здоровенная такая…

Ем яблочный пирог, говорим. Итак, я нацело забыла ту Таню и нацело ее из шкатулки вынула — и лицо и имя: когда понадобилось! Удивительная закономерность! Чудеса…

— А я вас тогда, Ася, боялась: вы все стихи говорили, книг много читали, языки знали… Нет, думаю, не могу я с такой девочкой дружить… особенно когда я вас позже увидела: с вами мы почему-то оказались в имении Кампанари, маркизы. Рита и Марина — дочки ее, помните? — Разве мы еще в 1907-м… — Год не помню. Только вы тут не девочка были, девушка. Медальон на платье носили и все с маркизой по-французски, а я слушала и дивилась…

Но теперь дивлюсь я: так что же такое? Вот тебе и «шкатулка»! Хоть убей, не помню себя у маркизы во второй раз… И не потому, что стара, а и никогда не вспоминала второй визит к Кампанари, куда он провалился? Я говорила с маркизой? Готова спорить, но Вера помнит меня, выросшую. И этот французский разговор и медальон бабушки, который я носила после 16-ти лет! А я… вот тебе и сюрприз памяти…  Из книги "Анастасия Цветаева, Воспоминания", изд. 2008 года.

…Утро отъезда было золотое и синее всех утр… Когда наши тарантасы отъезжали и поравнялись с мостиком у бугорка там, где летом росла ежевика, мы и провожавшие нас ребята и девочки увидали наверху, «над вершиной», на холме, полуспрятанных за кустами – наших врагов. Шурку Шпагина и его друга Ветку: они тоже пришли проводить… Былая вражда щедро смыта этим вниманием.

Великолепной, флорентийской синевы небо сверкало над блещущим в ветре золотом ветвей, похожих на гроты и на волны, – но они рвались от стволов. Ветер стихал, и они замирали литыми кущами такого невероятного цвета, что глаза пили и не могли напиться. А через минуту и восхищение стихло – пошли литься слезы прощанья, губы слизывали их от застенчивости, стыда. Тренькали бубенцы, Евгения Николаевна считала, все ли вещи… (Если бы знали мы, что не вернемся сюда долгие годы!). В сентябре Марине минуло семнадцать, мне пятнадцать лет.

"...Память — это шкатулка, и мы, видимо, из нее вынимаем. Потому что вот что случилось со мной: во все 53 прошедших года я всегда знала, что у Успенских было два сына, две дочери.

Но когда я стала вспоминать их дом, тот вечер, чтобы его описать, вдруг легко, как видение, скользнуло по той их комнате, невысоко над полом, у чайного стола что-то розовощекое, и до плеч светлые волосы.

Удивясь, я сказала себе: «Что это, вспомни!» — эти слова себе, щепоткой вираж-фиксажа подбавили остроты в раствор памяти и, послушно, там проявились голубые глаза, детские, чуть исподлобья.

Тогда мгновенно я перенеслась в столовую теперешнюю, Шуры 70-летнего, где я недавно, глядя на его семилетнюю внучку Танечку, сравнивала, с кем ее семейное сходство? И оно не давалось: в мать? в отца? Сквозь беседы я себе беспокойно сказала: «Не то!» Но и все.

Ничто не проявилось! Теперь я знала, с кем я ее сравнивала тогда: безотчетно с той девочкой, с забытой нацело сестрой Сережи и Шуры! Но постойте! Ведь ту звали тоже Таня?

Я еле дождалась утра. Как Ираклий Андроников в поисках портрета или строки Лермонтова, я бросилась в бой за свою правоту. (Но как спросить, не потревожив раны? Ведь та девочка, может быть, умерла? Даже наверное, я о ней с тех пор никогда не слыхала!)...".

Из книги "Анастасия Цветаева
Воспоминания", изд. 2008 года