Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ - ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ — МОСКВА И ТАРУСА
ГЛАВА 5
НОВЫЕ ДРУЗЬЯ. ЭЛЛИС
начало::окончание::содержание

Маринин творческий дар Эллис чтил, слушал ее стихи, восхищался. Хвалил ее перевод «L’Aiglon». С первого дня учуял и ее нрав, ни с чем не мирящийся. Меня нежно порицал: за чрезмерное поклоненье уму — «Так нельзя... Надо и это преодолеть. Все принести в жертву!». В речи Эллиса часто мелькали слова: «Мусагет», «Весы», «Скорпион». Марина знала о них, где-то порой бывала, читала журналы по искусству. Мне слово «Мусагет», не доходя до сознания, было чем-то вроде детского гауфовского «Кармильхан», магическим словом Эллиса. Персонажем его из сказок — вроде «Канатного плясуна».

Еще более, чем Валерия Брюсова, Эллис любил Шарля Бодлера. Это вообще была пора увлечения книгой Бодлера «Les Fleurs du mal» («Цветы зла»). Из них я помню стихи «Charogne» («Падаль»). Эллис читал их вне себя от мрачного восторга. Его природное «р» (грассирующее), добавляло своеобразного очарования его чтению стихов. В этом страшном стихотворении его неизбежимое грассирование звучало как трагическая клоунада: Ainsi serez vous oh la reine des Graces Apres les derniers sacrements... («Такая будете Вы, о королева Граций, После последних (смертных) таинств...») — говорит, стоя над падалью, поэт, обращаясь мыслью к Возлюбленной.

В письме Эллиса ко мне были такие строки: «Вы умны, как три самых умных сорокапятилетних мужчины. В этом горе и трагизм всей вашей будущей жизни...» Тридцатидвухлетний человек писал это четырнадцатилетней девочке. Теперь это мне звучит. Но так как лет-то мне все-таки было всего четырнадцать — я написала Эллису горько-возмущенный ответ с такими сентенциями: «Сорокапятилетний мужчина, в расстегнутом жилете! Это самое пошлое, что есть на свете. И вы мне пишете, что я...» — что вызвало не меньшее, чем мое, удивление в Эллисе. Он попытался мне пояснить, что «сорокапятилетний мужчина — синоним зрелости, расцвета способностей и ума». Тщетно. Я стояла на своем. В руках — конверт со знакомым почерком. Разрываю край. Листок дрожит. Сонет "Асе"...

Длинные, прямо-кривые, разбросанные, обрывками, буквы: Эллис. Я схватилась за Маринину руку. Марина, увидев, что я краснею, обвела кругом взглядом: нам навстречу шел бледный, русый, в черном берете, светлые глаза смотрят вдаль, черная пелерина висит с узких плеч как средневековый плащ — Алес! Он идет медленно, все в той же задумчивости, он проходит, отсутствуя. Узнал! Тень улыбки трогает его губы под полоской маленьких светлых усов. Руку — к берету... Прошел. Сжав мою руку, Марина: «Ты ему поклонилась? Он прелестно поглядел на тебя...». Знаю этот Маринин тон! Любование мной, и радость, и грусть. И хоть я еле иду от волнения, я остро понимаю, что эти слова — чтобы мне усладить встречу! У нее та же душа, только старше. Я нежно ценю ее сдержанную ласку.

— Видала его? Он понравился тебе? — я.
— Очень, — Марина.

И вот, без уговора, молча, стали мы каждый день ходить — в тот же час по тому же пути, чтобы мне, может быть, еще встретить Алеса. Дни шли, и мы не встречали его. Но это были весенние вечера (каждый из них все светлей, и все более зеленые ветки), и они все были так пронизаны страстью увидеть Алеса, точно он все время шел нам навстречу. Каждый раз Марина терпеливо и бережно ходила со мной.

Иногда мы шли в синематограф, смотрели романтическую картину или что-то смешное, Макса Линдера, выходили, устав, щурясь на свет, шли назад, в Трехпрудный. Но жизнь бывает щедра, и когда я менее всего ждала его увидеть, приучив себя знать, что его не будет, — Алес снова прошел, прикоснувшись рукой к берету, с узкого плеча полыхнул черный плащ. Марина молча сжала мне руку. Как я была счастлива! И снова, и снова по тому же пути... Но мы уже более его не встретили.

АСЕ

...Я мотыльком тебя, дитя, не назову,
Он — беззаботен, ты ж полна тревогой,
Полна к мечте насмешливостью строгой,
И сны свои ты видишь наяву.

Стыдишься ты склонить, молясь, главу,
Едва достигнув юности порога...
И для тебя призыв далекий рога —
Все, все, над чем я плачу, чем живу!

Но знаю я: нездешним светлым чарам
Покорная, ты с неба снизошла,
Изваяна магическим ударом
Моей души, познавшей прелесть зла,
Когда, раскинув черных два крыла,
Она зажглась впервые адским жаром.

Из книги "Анастасия Цветаева
Воспоминания", изд. 2008 года