Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ - ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ — МОСКВА. ТАРУСА
ГЛАВА 4
МАРИНА НА ЧЕРДАКЕ. АНДРЕЙ И ЛАТЫНЬ. СТИХИ В НАСМЕШКУ.
ПРОЗВИЩА. НЕДОРАЗУМЕНИЕ В МОЕЙ ГИМНАЗИИ.
начало::окончание::содержание

Все это неотделимо сейчас от узких, ярко-карих глаз Галочки, от ее округленного у тонких ноздрей носа, от чуть суховатых насмешливых губ. Ее узкое лицо, смуглое, озабоченно поднято, брови сдвинуты. Это ее выражение. Сейчас оно изменится — брови поднимутся, ноздри дрогнут, она рассмеется, ее рука уже схватывает мою, и в испуге, давясь смехом (кто-то идет, смотрит), — мы понесемся нашей особой припрыжкой, как по гимназическому двору.

С Галей — нет боли в сердце, как с Аней. Мы друг с другом естественны, как кораблик, который пустили мальчишки. Мы не кидаем ввысь слова — ради их громкости. Мы не щеголяем собой, желая убедить в себе, войти в то сердце. Будущее — наше. Мы никогда не потеряем друг друга. С Аней все иначе! Каждый вопрос и ответ — нежданность. Под нашим «весельем» тоска прощанья. Расставание нас стережет. Оно, а не дружба, — закон нашей встречи... (Конечно, не такими словами мы думаем и называем. Но чувствуем — именно так.)

Мы все время неуловимо, чутьем, настойчиво уступаем друг другу дорогу. Мы знаем — она и я, что будет час, когда мы не уступим друг другу, когда встанем во весь рост — перед классом. Когда станем врагами! И предчувствие этого делает нашу дружбу — почти бредовой по скрытой настороженной нежности. Да, конечно: с Галей была — дружба! С Аней — любовь и соперничество.

Вечер, пелена вновь выпавшего снега, заснеженные вновь — после таяния — крыши. Зима. Мы — Андрюша, Марина и я — провожаем гостей — Толю и Нину Виноградовых, до их дома у Пречистенских ворот. По речистенскому бульвару. Неужели Толя нарочно замедляет шаг, чтобы длить путь со мной? Он — взрослый, я — девочка...

Сердце сжато счастьем и страхом. Почему всегда боишься того, кого любишь? Да разве я люблю Толю? Тихим боярином идет он рядом со мной. Высокий, с русой бородкой, в меховой шапке. Ледяными, горячими, не поймешь какими глазами — голубыми? — глядит на меня. Снежный призрак храма Спасителя. Следы по снегу. Сзади голоса Марины, Нины, Андрея. Синева вверху, фонари. А наутро — ни следа от зимы. Снег растаял, несутся облака, летят ручьи. Вчера — словно год назад! Весенний ветер бушует.

На крыше дома Курносова на Кудринской площади лазим — Галя, ее брат Коля, Марина, я и двоюродный их брат Шура. Круглолицый, чернобровый и озорной. Ему шестнадцать лет. Он тащит меня по крыше, грозя, — к краю. Я визжу, упираюсь. Миг — и шутка перерастет в беду. Отчаянный крик Марины останавливает озорство Шуры. Он отпускает меня, подсаживает — влезть на уступ. Марина — вся белая. «Фу, уйдем отсюда…» — «Ты — дурак! — говорит Галя Шуре. — И не ходи за нами, отстань!»

Позади были прощание с Галей — обещание писать (летом приедет ее отец, увезет их куда-то) и последний вечер у нас — Ани. Григ и Шопен — их нежность и гром в зале, эльфочкины кудри над клавишами. Наверху, на заветном диване, в полутьме мы слушали стихи Марины, сказали их Ане в унисон двумя голосами.

Марина все больше проводила свободные часы в своей маленькой, в одно окно во двор, бывшей Андрюшиной, комнатке. Она писала стихи и читала мамины любимые книги, беря их из большого книжного маминого шкафа. Это были сочинения Гёте, Шиллера, Жан-Поля (Фридриха Рихтера), Беттины Брентано, Виктора Гюго. Она зачитывалась до глубокой ночи, а когда ее отрывали, звали — выходила из своей комнаты с лицом отсутствующим и на вопросы или надменно отмалчивалась, или огрызалась. Она была для своих лет большая и плотная, особенно рядом со мною, и Андрюша и я звали ее Мамонтиха. На это она не обижалась, как и я на Паршивку (за худобу и небольшой рост), и звали меня также Кропотунья за еще не прошедшую страсть к мастеренью чего-то. Были письма Марины ко мне с обращением: «Cher Cropoton».

Ящик со сломанными переплетными инструментами, прибором для выпиливания, лупами, калейдоскопами, балалаечными струнами жил возле моего письменного стола.

В гимназиях у обеих нас ученье шло легко, отлично, но неспокойство характеров, резкие выходки создавали нам двойственную славу. Не помню, по какому случаю в нашем классе произошли волненья и споры. От задора я примкнула к меньшинству. Была ли Аня по справедливости не со мной? Я не знала, права ли я — дело было сложно и смутно, — я боролась из страсти к борьбе. О нас говорили. Елена Николаевна пыталась уладить конфликт.

К моему поведению в гимназии отнеслись неодобрительно. Дело дошло и до нашей семьи. Кто-то из родных ехал в Тарусу. Папе подали мысль отправить меня туда до конца ученья: «Догонит!» Я не боролась с этим решением. Мне вменили в обязанность за лето пройти дроби — я обещала. И уехала в Тарусу. Над садом Добротворских стояла сияющая весна. Учить дроби? Я так никогда их и не прошла: позднее как-то их поняла, косолапо с ними обходясь (с «простыми» — самыми трудными), имела к ним даже некую нежность — за свою перед ними вину: никогда не пройдя их какое-то «перекрестное опыление», умножение или деление. Десятичные же — о них я позднее открыла Америку, что нечего о них думать, они «просто как целые числа».

"...Но вспоминается мне одна вещь, до сих пор не сказанная и (если Маруся в пятом классе была приходящей у Алферовой) относящаяся к этой зиме.

Справляясь с уроками так легко, что не замечала, когда их делала, она иногда, занятая чтением или писанием стихов, не хотела идти в гимназию.

Делать это открыто без неприятных объяснений с папой она не могла, и в такие утра до ухода папы в Музей Марина скрывалась на чердаке.

Туда я таскала ей «попоны» — наспех схваченное пальто или шаль, — и, дрожа от мороза у слухового окошка, чтобы читать, Марина дожидалась от меня сигнала, что папа ушел, можно вылезать...".

"...И, задев ее по голове — и меня по пути, — с ненавистным, им выдуманным словом «Бэба», он входил к себе (в бывшую, напротив лестницы, Лёрину комнату), выходил оттуда уже хмурым, деловито сбегал вниз — жалобная нота дверей, шаги по мосткам — ушел в гимназию...".

"...Лидия Александровна Тамбурер, Драконна наша, по рассеянности (вдруг задумалась, глядя куда-то, пропустив «улицев-курицев») сказала, пробудясь к концу, не к месту вдруг умилясь «лавочниками-пудами», — «Да, этто — удиви-тельно! Именно в грязное! Оконце...».

И, заметя дрогнувшую Маринину бровь, очнувшись еще раз, как бывает во сне — ото сна, она, может быть, уронила: «Ку-ку-шки!..» — и, вместе с нами, рухнула в смех, падая на низкий, мягкий, каких не бывает, плюшевый, синий с турецким узором, диван...".

Анастасия Цветаева
Воспоминания, изд. 2008 года