Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ - ЧАСТЬ ШЕСТАЯ — ОТРОЧЕСТВО И ЮНОСТЬ
ГЛАВА 2
НЕМКА И ЕЕ РЕФОРМЫ. БРАТ АНДРЕЙ И ИХ ДРУЖБА С МАРИНОЙ.
ПРИЕЗД АННЫ АЖЕРОН.
начало::02::03::окончание

Мария Исидоровна — невысокая, худенькая, очень сутулая, почти горбатая, чинно одетая, седая старушка. Остролицая, остроносая, с темно-седыми мелкокудрявыми волосами. В темно-зеленом и в черном. Без шуток, без старушечьей ласковости и, однако, застенчиво-добрая; малоречивая, отдаленная, без интимности на уроках, она давала их серьезно, поглощенно, не показывая усталости и не замечая моих ей — стыжусь! — козней. Не остановив меня!

Кознь была — собственно — одна, но я ее повторяла, в пику неутомимости ее серьезности. Я ставила перед уроком на стол металлическую безделушку: темно-серого, почти черного кота, ростом со стакан, качавшего (подтолкнуть) головкой на тоненьком стержне, качавшего ею неутомимо, долго, замедляя качанье с медленностью минутной стрелки. Он стоял справа от моей тетради и качал головой, и качал, и качал — сочувственно ли? укорительно? — кто знает, как и до сих пор
не знаю того, замечала ли его Мария Исидоровна. Она мне никогда не сказала о нем.

Как с более поздним временем слито слово «лозунг» — так было слито с тем временем «революционных зорь» — слово «девиз». Из-под иглы на шнуре, шедшей к выжигательному прибору, из-под руки Лёры выгорали огненным ручейком слова девизов или стихов.

Какая даль, какой простор!
Взгляни, взгляни вперед!
Туда, где грозный вал встает
Громадой синих вод!
Пускай застигнет их прибой!
С опасностью борясь,
Кто встретить смерть готов, смеясь, —
Безумец, но герой!

Или строки из «Песни о Соколе» Горького, из его «Буревестника». Из «Размышлений у парадного подъезда» Некрасова.

Возле Лёры помню смутно ее подругу Раю, большую, с тяжелой поступью, веселую, к которой очень привязалась Маруся. Она смотрела на Раю, или Раису, как звали ее товарищи, обожающим взглядом, садилась иногда у ее ног. Помню каких-то мужчин с пышными волосами, в русских рубашках — тип революционной молодежи того времени. Звали они друг друга «товарищ», говорили о каких-то собраниях.

Все это зажигало Марусю, мне же было невнятно, при мне не все говорилось. Да и я была еще полна маминой смутой обо всем этом. Этой ли, прошедшей осенью или год спустя? помню себя, идущей с Лёрой по холмам от Тарусы к даче. «Но разве непременно должен думать Эдисон о политике? — говорю я. — Он просто занят своими открытиями, наукой…» Мой тон — упрям.

«Не так просто, как ты думаешь, — отвечает Лёра, — каждое открытие делается для кого-то, а не просто так, им должны все пользоваться, а если исследователь работает только для богатых людей, не думает о том, что плоды труда его должны принадлежать народу?»

Иногда Марина уходила куда-то с Раей — на собрание. Она не говорила мне, я молча глядела вслед. У меня — впервые за мои двенадцать лет — друзей не было. Мои друзья были — цепной пес и мой, выросший уже в полукота Маленький Кис, рыжий с белым, уютный, помнивший маму и Ялту. И была еще радость — начинать лучше кататься на коньках; мне уже был мал наш дворовый каток, где иногда со мной в субботу и в воскресенье выходила покататься и Маруся.

Ко мне она относилась теперь как к младшей, с появившейся далью взрослости. Внутренняя нежность наших отношений с Мариной никак не выражалась вовне: мы не целовались, насмешничали, дрались. Но ее присутствие всегда меня грело, поддерживало. Теперь и оно изменялось: отстраняясь от меня по возрасту (она очень росла, я — мало), она льнула к Лёре и ее друзьям и мало бывала со мной.

"...Приходы Марины не возвращали мне ничего из прошлого в мой день, ничего детского. Марина была не со мной, ее принимали как взрослую, она носила почти длинные платья, была и ростом для своих лет большая, между нами, казалось, не два, а четыре года. Я же еще носила детские платья. То, что не ходила в гимназию и была лишена сверстников, делало меня еще более неприкаянной.

Но подходила и моя школьная жизнь: весною — экзамены. А разнообразно-однообразная жизнь дома шла: Лёра — с книгами, Люда — на курсах, Андрюша — всегда один в своей всегда запертой комнате (в детстве там жила Лёра, теперь переехавшая во флигель, где ей свободней было принимать своих революционных друзей). Я одна. И я шла читать Тургенева, которого любила все больше.

Полканыч — конторщик. О, он понимает, что это значит — дом профессора! Он аккуратно бывает по воскресеньям у матери, которая души в нем не чает.

— Mein Paulchen, mein Sohn! (Паульхен, мой сын, нем.) «Сын» по-немецки — «Зоун». Потому у Полканыча есть еще одно имя, тоже Андрюшей ему, как и Полканыч, данное: Зоун: «Зоун пришел», — шепчет он мне, зайдя, как всегда, внезапно ко мне в комнату, стройный, в темно-серой гимназической форме, с развевающимися от бега надо лбом темными волнистыми волосами, и, дав мне покровительственно-дружеский шлепок по голове, исчезает, и уж из проходной комнаты мне доносится:

«Немка им занята, не привяжется, можешь сколько хочешь баловаться...» И его убегающие шаги вниз по лестнице...".

Анастасия Цветаева
(Воспоминания, изд. 2008 года)