Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — МОСКВА. ПЕТРОГРАД
ГЛАВА 12
СОБЫТИЯ. МАЙЯ. МАРИНА И МАНДЕЛЬШТАМ. БОРИС И ФРОНТ
содержание

Жизнь делалась трудна. В лавках пропадали продукты. Все дорожало. Пришлось отпустить прислугу, обходиться няней. Я уставала от работы по дому, готовки еды, топки печей и кормления Алеши. Маврикий, приходя с работы, становился за корыто, мыл полы. Няня стояла в очередях за хлебом, крупой, керосином.

С войны шли невеселые вести. Еще зимой грянула весть об убийстве Григория Распутина, лечившего больного подростка, наследника Алексея. По слухам, его убил вместе с одним из молодых великих князей граф Сумароков-Эльстон. Давно уже в так называемом свете росло недовольство влиянием Распутина на царя и царицу.

В эту зиму Майя Кювилье вышла замуж за молодого князя Кудашева (см. Примечание №1). По рассказам о нем Сережи и Бориса, с ним друживших, он был ничем не похож на Майю: сдержан, молчалив, замкнут, но в высшей степени порядочный, благородный человек.

Именно это благородство к нему привлекло Бориса. О том, каков этот брак, — я не знала, отрывочные же рассказы о нем не давали пищу уму. Помню слова портнихи Анны Ивановны, кем-то в Москве порекомендованной мне для поденного шитья на дому и у меня прожившей недели две, обшивая меня и мальчиков (сшившей на зиму Андрюше прелестную коричневую шубку польской поддевочкой с черными бранденбургами на груди (см. Примечание №2) и оторочкой из черного плюша и такую же шапочку, в которой он казался будущим литовским магнатом.

Шубку он, в изменившиеся времена Гражданской войны и голода, доносил лет до девяти, до коротких до невозможности рукавов и локтей в заплатах — за не изменявшее в ней тепло). Анна Ивановна, полная домовитая женщина, обладавшая даром красочной речи со своеобразным построением фраз, дарила следующий очерк:

«Я еще работала у княгини Кудашевой, у старухи — не, та душа человек, дама благородного происхождения, княгиня. А уж невестка ее, молодая-то «княгиня» — я и у ней шила — ох уж и вообразила о себе! Лежит на диване, а перед ней на столе в двух серебряных подсвечниках свечки горят! Смотрит она мимо свечей — мечтает! — а во мне так все и закипело: ты чего, думаю, сударынька, валяешься-то при свечах? Добро б вышивала либо мужу белье чинила — голландскогото полотна не накупишься в военное время! Или не видишь, как свечи-то оплывают? Ведь шесть гривен горят...»

Мой ответ: «Майя — поэт, она пишет стихи — может быть, рифму искала...» — не произвели на Анну Ивановну впечатления. У Майи родился сын и рос с помощью бабушек, больше — старой княгини. На мать похож не был…

В Марининой «Истории одного посвящения» рассказан приезд к ней в мое отсутствие Осипа Мандельштама, их беседы и хождения к Александрову. Под чудесным пером ее встает образ Осипа Эмильевича. Но встречу Марины и Осипа Эмильевича Мандельштама я затрудняюсь расположить в числах. Встретились они в Москве, и он бывал у Марины. О Мандельштаме Марина пишет чудесно в своих воспоминаниях сама и в стихах, ему посвященных.

Марина приезжала ко мне, томясь началом второй беременности, она беспокоилась об уехавшем Сереже. В те смутные дни в России, в разлуке с мужем, в тревоге за него, второй ребенок был не ко времени, но она и физически тяжело переносила беременность, много больше, чем надо, лежала, курила… И, может быть, лучше от всего отдыхала со мной и Маврикием в нашем мирном домике, в тихом городке, вне Москвы. Тут только издали слышались солдатские песни с проходящих на фронт поездов, и не видно было маршевых рот со штыками и котелками, как на московских улицах, и была родная русская природа, благословенная всегда.

Кормя Алешу, я редко бывала в Москве и видела Марину лишь в ее приезды ко мне. Няня подолгу выстаивала в очередях, принося подтверждение того, что не вслух говорилось, при закрытых дверях, – о недовольстве в народе, громкий ропот против царя и царицы; разговоры о царе, сменившем главнокомандующего, великого князя Николая Николаевича, дядю своего – собою, при неспособности быть полководцем. Шли поражения. И слухи о царице Александре Федоровне, помогающей родной ей Германии – врагу России.

…Однажды Марина спросила меня:

– Ты поедешь к Розанову? Я понимаю, когда откормишь Алешу. Поезжай неприменно… Ася, жизнь проходит совершенно как сон! Такие события… и мне скоро родить… От Сережи нет писем… Это такая ежедневная мука…
– Мариночка, он же ведь брат милосердия. Он не в таких опасных местах, где Борис. Не мучай себя, судьба должна быть к нему милостива…
– Ася! Никто не знает судьбу… Когда ночь подходит, я боюсь ее, как за углом человека. Потому я пишу ночью, так легче, ложусь, когда уж совсем нет сил…

Борис все чаще приезжал к нам, еще больной, засиживался с Маврикием глубоко в ночь, беседуя о фронте и листовках, призывавших солдат бросать оружие, о братании с немцами. Мелькали мне малознакомые имена выступавших в Думе: Родзянко, Милюков, еще кто? Имя Пуришкевича, бывшее до того синонимом фигляра, начало – со смерти Распутина -звучать по-иному. Шли слухи о готовящемся дворцовом перевороте в пользу кого-то из молодых великих князей. Мне несли покормить на ночь Алешу, я засыпала под разговор о фронте и революции!

Я ехала по Александрову. Извозчик ли, повернувшись на облучке, кое-что рассказывал или прохожий, проходя, кому-то говорил – не вспомню кто: «А до Бога высоко, до царя -далеко»… (пословица). Вдруг молнией, осветив тучи дней, кто-то из них – прохожих? извозчик? – «А царя-то и нет…» (вполголоса). «Как нет?» – оживленно я. Извозчик смешался, стегнул лошадку. А 2 марта 1917 года царь отрекся от трона. Затем события пошли так, что я их уже не воскрешу. (И о них, в точной последовательности, сколько книг!) А я подхожу к рубежу моих личных потерь.

Примечание №1:

 …вышла замуж за молодого князя Кудашева. — Сергей Александрович Кудашев (ум. в 1919 г. в Туапсе от брюшного тифа).

Примечание №2:

...с черными бранденбургами... — Витые шелковые шнуры, нашивавшиеся спереди на верхнюю одежду.

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

"...В 1916 году Борис, скрыв свой белый билет, уехал с помощью друзей на фронт. Конечно, он совсем забыл там о начатом нами разводе.

Незадолго до весны 1917 года он вернулся с фронта. Маврикий привез мне от Марии Ивановны адрес больницы, куда Борис был доставлен в нервном параличе.

У него висела рука, не действовала нога и половина лица отнялась. Таким его навещала Мария Ивановна.

Из всего, что я позже узнала о фронтовой жизни Бориса, я запомнила больше всего то, что из троих – рассказали это его два спутника, вызвавшихся ходить на разведку к врагу, они двое ходили десять или двенадцать раз, а Борис поднял это тридцать семь раз – нервы его не выдержали.

Я поехала к нему. Борис медленно поправлялся: был худ, нервен, ироничен, все тот же. Лицо начинало двигаться, одной рукой поднимал другую; желчно излагал случаи, когда его бывшие товарищи в чине офицерском давали ему понять, что он – нижний чин.

Маврикий бывал у Бориса и Марии Ивановны, когда ездил в Москву. Они его тепло принимали. Она много бывала в поездках, даже в Японии, снималась для кинематографа с Мозжухиным и Лысенко.

Борис приезжал к нам, был дружественен к Маврикию. Да и не было человека, не признававшего его ум и доброту. Алеша весь в Маврикия. А Андрюша все больше походил на Бориса…"

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"