Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — МОСКВА. ПЕТРОГРАД
ГЛАВА 5
БОРИС В КАЗАРМАХ. МОЯ ПЕРВАЯ КНИГА
содержание

Давно ли я в первый раз с Борисом входила по этой лестнице? А теперь — как чужая, как гостья... Я у свекрови. Но лицо Ирины Евгеньевны все то же, и те же ее слова «мой мальчик», «мой Борюшка», только в ее строгом и добром взгляде — еще больше грусти. (О нас, нашем прерванном браке? О том, что ее Андрюшок...) — Но сейчас не одна печаль в ее глазах, а тревога: Борюшку поместят в солдатские казармы, — там спят на полу, на соломе, там столько солдат... На полу!! Она узнавала: "Только подумайте, Ася! Я объездила сегодня несколько мест — надо же хлопотать! Называла заслуги семьи — безуспешно!"

«Ничего сделать нельзя — закон! Раз он не имеет учебного ценза, не окончил гимназии — он идет нижним чином вольноопределяющегося!» А сегодня я, Ася, была в казармах — и что же я узнала? Боря бунтует солдат! Идти к генералу, требовать, чтобы без всякого учения (!) их сейчас же отправляли на фронт! — Маленькие сухие ее ручки дрожат в моих. — Ася, вы поедете к нему, поговорите?
— Сегодня же поеду! Сделаю все, что смогу!
— Скажите ему, что за это — за неподчинение — в такое время — военно-полевой суд! Завтра я у него буду...

Тихая, глубокая, как шкатулка, уютная старинная комната слушает нас. Портреты детей в рамах, затененный свет керосиновой лампы, и в углу — белая большая кровать под пологом.

И вот я вхожу с картонным футляром большого торта, бумажным мешком крымского винограда в Лефортовские казармы. Запах сырости и смазных сапогов. Солдаты... На полу, на соломе лежит, глаза в потолок, Борис. Встает мне навстречу. Что-то ужаснувшееся, должно быть, в моем взгляде, потому что он усмехается. И учтиво, беря виноград и торт, с юмором:

— Не пугайтесь, Асенька, вы, конечно, такого не видели, но не это противно (хоть тут есть и мокрицы!). «Дисциплина!» — скандирует он непередаваемым голосом, — фельдфебель муштрует! А я хочу теперь на фронт! И он ничего не слушает, что я говорю (и что говорит его мать), твердит свое. Военно-полевой суд? Пусть! Я им скажу.

Наши друзья, Марины и мои, Герцыки — Аделаида и Евгения Казимировна (их отец был поляк) жили в Кречетниковском переулке между Арбатом и Новинским бульваром. (Квартиры их я не помню; комнат было много). Аделаида (Адя) — обаятельная и волшебная, несмотря на свою глухоту и отсутствие красоты, тонкий и чистый поэт, — была мать некрасивого, умного мальчика Далика (Даниил), о котором она написала в журнал рассказ (там он звался Котик). Тема была ненаказуемость его; ее педагогические попытки им, по его оригинальной сущности, развенчиваемые. Евгения, подруга поэта Вячеслава Иванова, переводчица, умница — была похожа на ацтека — горбоносостью и чем-то в посадке головы, точно рвавшейся с плеч. Замужем она не была. Была, как и сестра, кроткая, но — острее, живее, и платья я на ней помню — лучшие. Она много читала по философии, но я чутьем чуяла, что моя (т.е. моя философская направленность) ей чужда. В их доме цвело слово «соборность», прочно жило уважение к религии, бывали (Бердяев, Булгаков), Вячеслав Иванов, Павел Флоренский (см. Примечание №1).

И только один человек мне там звучал — Лев Шестов. Услыхав, что он там бывает, я пошла к ним с Мариной и с интересом смотрела издали на пожилого бородатого человека с печальными семитскими глазами. Это были очи. Я не хотела знакомиться, — в этом было что-то нарочитое. Но Евгения почти против моей воли познакомила нас (см. Примечание №2) и сказала ему о моей книге «Размышлений», которую я готовлю к печати (см. Примечание №3).

— Асе очень важно, чтобы вы ее прочли, Лев Исакович, то есть она не знает, что это ей очень важно, но вы поймете. Она очень талантлива, и вам будет интересно...

Я стояла, смущенная, и лицо менялось, вероятно, как у Марины, от протеста — к застенчивости. Шестов попросил прислать ему мою книгу; мы условились, и я прислала ее ему. Дни, когда он читал, были днями большого волнения для меня. (Лев Шестов был единственный философ, в книгах которого был подход к «бездне», которой, по моим понятиям и чувствам, была объята и разбита жизнь...)

И не прошло и, может быть, двух-трех дней, как раздался телефонный звонок, и Шестов сказал мне, что сам привезет мне мою рукопись. Это уж было — событие! (Победа...). С забившимся сердцем я вспомнила, как заспешил к Достоевскому Григорович (см. Примечание №4), прочтя его «Бедных людей». И старый, усталый мыслитель, издавший уже столько книг, проводивший недавно на войну своего сына, переступил мой порог. Я не помню, о чем мы говорили, как долго. Я помню только несколько фраз: "Ваша книга не совсем верно названа, — сказал мне Шестов, — это не королевские размышления. Было бы вернее назвать ее размышлениями королевского пажа... Вы молоды, вы позднее поймете мои слова. Но ваша рукопись должна пойти по всей России — и я предлагаю вам письмо мое о ней в любой толстый журнал".

Я смотрела на его старое, скорбное лицо, на печальные и добрые глаза. Мне было двадцать лет, и я ответила пылом этого возраста: "Спасибо вам большое. Но я хотела бы войти в литературу самостоятельно...". Что он еще говорил? Помню: «Я вам оставлю мой телефон, я его не даю обычно — мешают работать... Подумайте...». Он записал номер и дружески жал руку. Больше я его не видела, не позвонила ему. Затем была весть о том, что сын его убит в бою.

Примечание №1:

Флоренский Павел Александрович (1882—1937) — философ, математик, ученый-богослов, разрабатывал учение о Софии (Премудрости Божией) как основе осмысленности и целостности мироздания.

Примечание №2:

…Евгения почти против моей воли познакомила нас… — Об этом читаем в очерке Е. Герцык «Лев Шестов»:

«Есть такая девочка, то есть она уж писательница напечатанная, вот (подсовываем ему «Королевские размышления», «Дым, дым…»), она умоляет познакомить ее с вами, вы сыграли огромную роль в ее жизни. Придете во вторник?

И вот мы их оставляем вдвоем, и Ася, часто мигая светлыми ресницами близоруких глаз, говорит ему что-то умное, острое, женственное» (см. кн.: Герцык Е. Воспоминания. М.: Московский рабочий, 1996. С. 111).

Заметим, что к тому времени книга «Дым, дым и дым» еще создана не была, так что речь могла идти только о «Королевских размышлениях».

Примечание №3:

…о моей книге «Размышлений»… — Имеется в виду книга «Королевские
размышления».

Примечание №4:

…как заспешил к Достоевскому Григорович, прочтя его «Бедных людей». — Речь идет об известном литературном эпизоде: весной 1845 г. Некрасов и Григорович прочли рукопись Достоевского «Бедные люди» и поспешили к Белинскому со словами: «Новый Гоголь народился...».

Примечания из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"