Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 51
БУРЯ В ОТУЗАХ
содержание

Поздним летом 1914 года, перед самым объявлением войны, я жила в береговых Отузах. Дачи Отуз были ниже, на берегу. Дни стояли жаркие, мирные. На склоне тихого золотого дня, уложив Андрюшу, я с няней собиралась ужинать. С дачи Сибора таяли длинные звуки скрипки, будя воспоминания о вечерах в Трехпрудном, о любимых Марининых и моих пластинках Глинки (патефон с раскрытой, как лепесток лилии, темной деревянной трубой) — «Не искушай меня без нужды», виолончель...

Я стояла в моем уголке веранды, отделенной протянутыми меж столбов шалями и чадрами, за которыми я писала за столиком и где часто, в теплые ночи, спала. Тут же, на другом столе, мы готовили Андрюше еду и себе немудреный ужин. Разведя примус, я только что вылила на сковородку яйца, когда вдруг налетевший ветер, засвистев, сорвал парусом надувшиеся шали, смел со стола полетевший горящий примус, сковородку, тарелки, кастрюли. В поднявшемся
скрежете, во внезапной мгле застучали, ударяясь о стол, о топчан, о меня куски снега и льда. Блеснула молния, и рухнул гром, точно загрохотали все горы. Я убежала в комнату, крича что-то насмерть перепуганной няне. Вместе с ней, напрягая все силы, мы еле притянули дверь в дверную коробку, и ключ щелкнул.

Но беда крепла: град бил в окно. Град! Градины гремели, как камни! Сейчас выбьет стекло — и буря ворвется в комнатку,
— Андрюшина кровать в двух аршинах от окна. — «Ч...т возьми этот Крым», — закричала я, мечась возле ребенка в раздраенном бессилии, но, как молния, ударили няню мои слова.

— Бога вы не боитесь! — крикнула она в ужасе. — Нешто в таку погибель чертыхаются?! Люди молятся, а вы...

Слепящая молния, грохочущие раскаты, удар, точно по самому дому, снова молния — и отчаянный крик няни, прильнувшей к стеклянной двери: «Вся галерейка рухнула!» Я бросилась к двери, но во тьме за ней ничего не было видно. Чтобы слышать друг друга, мы кричали. (А Андрюша сладко спал в своей постельке...)

Молния! Моментальным снимком — пустота, перед дверью, вместо веранды, на толстых столбах — груды развалин, куски черепичной крыши. Молниеносное продолжение («галерейки» — летней пристройки) — наша комнатка! Рухнет следующим ударом — на нас! Я кидаюсь к вешалке, срывая все, что на ней, и, бросив на Андрюшу, пытаюсь сразу забрать всю мягкую груду и Андрюшу под ней. Спотыкаясь о что-то свесившееся, сгибаясь от тяжести, бегу к двери.

— Откройте! Дверь! Бежим! Нас задавит!

Причитая, споря, молясь все вместе, няня, натужась, повернула ключ рвущейся с петель двери, которую вышвырнуло наотмашь о стену, и мы выбежали, няня за мной — в ледяной хаос и тьму. Ноги, застревая в сыпавшемся из-под них, пытались бежать, — но куда? Шум, холод. (Я вспоминаю, не было мысли — куда, только — прочь.) Но уж не было сил: ноша гнула меня, комья града уж два-три раза попали по стриженой голове, мокрое платье облепило, свивая ноги. В этот миг блеснула молния, осветив распахнутые бурей двери в капитальную часть дома. Спотыкаясь и падая в наставшей тьме, мы бросились туда, проваливаясь меж обломков галереи. Свист, вой, грохот неслись с нами.

О счастье! Под ногой — пол!

Я упала вместе с моей ношей, запутавшись в какой-то одежде, и только тут проснулся в ворохах платьев, пальто — Андрюша, от падения со мной, на меня и, может быть, от жары на него наваленной — посреди ледяных вихрей. Няня молилась, благодарила Бога, помогала мне расстелить вещи, устроить Андрюшу, затем мы стали ощупью двигаться в помещении конторы, стараясь уйти в самый дальний угол, щупая — нет ли где спичек, чтобы его осветить.

Блаженно отдыхая от пережитого, засветив найденный огарочек, мы располагались на ночь в чужом месте, бросив на произвол судьбы свое жилье, радуясь, что есть во что переодеться и чем покрыться, забыв, что нам нечего есть, прислушивались к будто стихавшему вою хаоса, за закрытыми с трудом дверями конторы. Окон в комнате не было.

В это время послышались какие-то странные звуки и даже будто бы голоса Коли и Люси. Затем уже стало ясно, что они и Надежда Олимпиевна, мать их, зовут нас и что-то делают за задней стеной конторы. Они пробивались к нам.

— Помогите нам расшатать дверь, — глухо неслось оттуда, — у нас тоже все рухнуло, нас завалило снегом...
— Помогаем, сейчас сделаем...

Вскочив, с зажженным огарком няня и я отцарапывали заклеенную обоями дверь, несколько минут усилий с той и нашей стороны — дверь поддалась, и в открывшийся ход полувошли-полувползли через груды стекла и снега — измученная мать и двое перепуганных детей. Руки их были изрезаны разбитыми стеклами окна, через которое они, по колена в снегу, прокопались к заклеенной двери.

Обмывая окровавленные руки водой из конторского ведра, — воду няня поливала им из кружки, они приходили в себя, радуясь, что мы вместе. Гром и град стихали, молнии стали реже, мы улеглись на полу, кто на чем (Андрюшу мы уложили на стульях, он проспал весь ураган, проснувшись лишь ненадолго).

Буря прошла. Еще во мгле рассвета к нам постучали, и вошли с фонарями трое мужчин в сапогах, плащах, с гор ными палками. Один из них был с дачи Сибора. С них струилась вода. Они обходили отдаленные дачи — узнать, все ли живы, не нужна ли помощь. Провожая их, мы, став на пороге, не узнали ландшафта.

Все было серо-желтое, виноградники смыты, море на широкую полосу от берега — коричневое, мутное. По развалинам мы добрались до нашей комнатки. Она уцелела и была полна снега.

А когда совсем рассвело и встало солнце — предстала картина обезображенной, опустошенной долины: со всех подножий гор исчезли ковры виноградников, все было залито грязью, сады стояли привидениями побитых деревьев. По узкой дороге меж стенок садов, по которой нам приносили из Нижних Отуз почту, — теперь шла бурно коричневая река, и по ней, как в «Медном всаднике», плыли деревянные предметы утвари и обломки жилья и заборов.

Дачники разъезжались, то есть укладывались, ожидая сигнала сходиться, съезжаться на сборный пункт, откуда должны были нас отправлять партиями в Феодосию, Коктебель, Судак. Жаль мне было прощаться с Надеждой Олимпиевной.

— Семьдесят лет не было такого горного урагана, — говорили о случившемся старики.

Мы уехали в Коктебель. Макса уже там не было — он еще в июне выехал за границу. Мы уехали к Пра.

"...Мы уже засыпали, когда издалека, громче и громче, раздались раскаты.

— Что это? — сказал кто-то из нас. — Слышите?

Неслось растущее завыванье уже было стихавшего вихря. Это было как раз когда я, глядя во мрак (огарок мы потушили), сказала себе: "Я видела изначальный хаос. Я была в нем".

Хаос возвращался. Вой ветра креп, переходил в рев, Коля и Люся тихонько плакали, мать, не в силах их успокоить, сидела, приподнявшись на полу, как и мы. Мы придвинулись теснее. Как дороги были мы друг другу сейчас!

Няня шептала молитвы. Скрежещущий холод вновь рвался к нам в двери. Град бил о них и о ставни окон каменным ливнем. Свет молний то и дело озарял контору, столы, шкафы и наше цыганское логово. Это была круговая горная буря, возвратившаяся — винтом между гор.

Странно сказать: страх, испытанный в начале первого действия, заставший нас в летнем помещении, потребовавший от нас активности, был легче перенесен нами, чем ужас возвратившегося урагана, застигшего нас в месте прочном, но в вынужденной пассивности.

Неизвестность исхода, небывалость происходящего в черно-белом от снега мраке — отнимала надежду.

И когда, в отчаянии, теряя веру в спасение, мы слушали утихание отлетавшего грома, мы уже не блаженствовали, как час назад, когда, сойдясь в безопасности, отдыхали от голосов хаоса.

И когда, обессиленные, мы стали полузасыпать, как щенята, на груде сырого, мягкого тряпья, но хаос возвратился в третий раз, с не меньшей силой, по закону винтовой бури, полуживые, в отчаянии от непонятности происходящего, мы уже не верили в то, что это когда-нибудь кончится.

Мы уже ничего не ждали. Мы перестали понимать безопасность капитальной постройки. Что могло гарантировать ее в таких громовых раскатах, под такими потоками ливней и ударами льда?

Все стало зыбко, призрачно. Мы ждали конца. Наш конец казался возможней, чем конец изначального хаоса, окружившего нас.

Андрюша плакал. Коля и Люся — милые! — утешали его. Если бы мы помнили в ту бесконечную ночь надпись на кольце Соломона — «И это пройдет!»...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"