Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 44
СМЕРТЬ ПАПЫ
начало::продолжение::окончание::содержание

...Столовая! Четыре раза в день
Сбираешь ты во всем друг другу чуждых,
Здесь разговор о самых скучных нуждах,
Безмолвен тот, кому ответить лень.

Далее шло описание этой чуждости, отрывочные вопросы и ответы, и конец —

Прощай, о мир, из-за тарелки супа!
Благодарят за пропитанье скупо
И вновь расходятся до ужина — враги?..

Это больно ударило папу. В поэтическом преувеличении была, конечно, неправда, никто из нас друг другу врагами не был, но чуждость стремлений (отцы и дети) и то, что мы «пошли не в папу, а в маму» (что тоже было только относительно верно) — жизнь потом доказала нашу трудоспособность, папины — в годы разрухи — нетребовательность к внешним условиям жизни и терпеливость, веселая, со стихами, друзьями, невообразимой едой — переносить все, что пришлось в голод. Наша — Марины и моя — двужильность вошла в поговорку. Мария Ивановна Гринева (тогда Кузнецова) — наш друг (см. Примечание №1): самая выносливая и по крови отца и по широкому веселому нраву русскому, и по юмору, у нас с ней общему, — говорила: «Если б я так много работала и так мало ела и спала, как Марина и Ася, — я бы давно умерла!» Правда, что и мама была спартанка, но болезнь скосила ее до лет испытаний...)

Я больше ничего не помню – ни похорон, ни кладбища, Ваганьковского. Призрачная толпа, призрачный катафалк, призрачная могильная яма. Трафарет торжественных похорон в душе умер. Папу хоронили слева от могилы мамы – Марии Александровны Цветаевой, урожд. Мейн (тридцать семь лет). Папе было шестьдесят шесть лет. Свежий песчаный холм, венки. Это совсем близко от входа, налево, напротив начинающейся (крайняя стена) церкви кладбища.

В сороковой день после смерти папы скончался его соратник по Музею изящных искусств Юрий Степанович Нечаев-Мальцев, на средства коего была воздвигнуто здание Музея (см. Примечание №2).

Снова вспоминаю. Папа часто бывал у нас. Заходил, делая крюк, идя из Музея, справлялся, не холодно ли с наставшей осенней непогодой, распоряжался присылкой березовых дров первого сорта. Я показывала ему, как удалось в маленькой столовой, отставив вперед стол, поместить у стены им подаренный мне гарнитур гостиной мебели красного дерева с медными прокладками стиля «жакоб» (им выбранный мне без меня, с экономкой) и за его чинные, строгие очертания мне не нравившийся, о чем я также чинно, из дилекатности, молчала, благодаря и хваля.

Позднее я сумела еще с одной перестановкой мебели (при переезде) продать этот гарнитур в уверенности, что папа, раз увидав его утвердившимся у меня, о нем позабудет. Так и вышло. Правда, у меня очень билось сердце, когда он в первый раз после этой продажи, после исчезновения «жакоба», вошел в нашу столовую, но, занятый своими мыслями, он, наоборот, нашел, что у нас все очень хорошо, даже стало как-то просторней, чем ему прежде казалось, а то что-то уж больно густо было наставлено. Я благодарно, в сердечной тронутости, усаживала его за чайный стол.

Борис, не более папы замечавший все бытовое, никогда ни во что не вмешивавшийся в доме и хозяйстве, оживленно рассказывал папе что-то из прочтенного им в книгах. Папа слушал явно одобрительно и мягко, издалека начинал разговор о необходимости систематического учения, о выборе факультета.

Марина с Сережей собирались в Феодосию, и я уговорила Бориса ехать и нам туда. Он соглашался легко, безразлично, — впрочем, Феодосию помнил любовно: там была в заросшем дворике цапля, у нее глаза, как рубины. И то, полежаевское, море...

Я начинала укладывать вещи; вынута была та огромная корзина, которая пропутешествовала с нами по всей Европе. Я отбирала любимые книги. Но пусто было в душе. За последний год, с рожденья Андрюши, прошло, казалось,
много лет.

Теперь я часто бывала у Марины. Мы ездили вместе к папе на кладбище. С этим нельзя было свыкнуться. Сколько раз мы с ним туда ездили к маме, служили панихиду…

Теперь папа сам лег в землю, рядом с мамой. А мы живем на земле… Тетя хочет лечь позади дедушкиной могилы, ее место выступом, длинным, под тою же оградой и часовенкой-крышей ждет ее. И нас ждет земля…

Милый, милый папа! Как мало он увидел от нас ласки, внимания, – как я счастлива, что – за всех нас! – я несколько раз поцеловала ему руку! Как он смущенно отдергивал ее, скромный…

Мы стоим и смотрим на его могилу, крест с его именем, на высохший песок, на опустившиеся венки. 1847-1913... Молится ли Марина? Религия отошла у меня куда-то далеко, в постоянной печали и непонятности жизни... Наверное, я не молилась... В 1914 году были написаны мои «Королевские размышления» — книга отчаяния и безверия.

Примечание №1:

Талантливейшая актриса «Эрмитажа», Камерного театра, «Летучей мыши», позднее — бесподобная чтица, драматург, писательница. Кузнецова Мария Ивановна (во втором браке Балагина, литературный псевдоним Гринева; 1895—1966) — вторая жена Б. С.Трухачева.

Примечание №2:

чуть позже скончался его соратник по Музею… Юрий Степанович Нечаев-Мальцев… — Это произошло 6 октября 1913 г.

Примечание из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

"...Стихи «Столовая» наполнили папу грустью. Он ничего не сказал Марине, — но печаль свою поведал Драконне. Во втором Маринином сборнике 1912 года («Волшебный фонарь») папу обидело (Марине он ничего не сказал, ни мне, только Драконне) в стихах «На вокзале», мне посвященных, о моем в 1911 году отъезде за границу, в последней строфе: «И цветы кидали ей к подножью / Ветераны, рыцари, пажи»…

Будучи самым старым из провожающих, папа было принял имя «ветеран» на себя. И при всей своей природной и философской скромности (его детище, Музей, — еще только ждало своей славы), слово «ветеран» в пылу трудов показалось ему — бесцеремонным?

Дорогой папа! Мог ли он знать, что ветеранами Марина назвала наполовину «отлюбленных» его Асей юношей — Толю Виноградова, Сережу Юркевича...

Думаю, что Драконна ему это, смеясь, сказала. Милый, милый папа! Как мало он увидел от нас ласки, вниманья — как я счастлива, что — за всех нас! — я несколько раз в последний год поцеловала ему руку! Как он смущенно отдергивал ее, скромный...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"