Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 27
ЛУИДЖИ ЛЕВИ
начало::продолжение::окончание::содержание

Не помню, из какого города я ехала в Венецию — туда упал на карте хлебный шарик (моя судьба). Переезды в Италии, да и вообще за границей, по сравнению с Россией — коротки. Но трудно мне будет забыть тот переезд. Клонило ко сну. Усталая, душевно телесно, вне возраста, сидела я, облокотясь спиной о стенку вагона, головой – в уголок, готовая уснуть, когда отворилась дверь и вошел человек – высокий, худой, в пальто. Была ли на нем шляпа? Дорожное кепи? Не помню: только – лицо. Смуглое, узкое, горбоносое. Черные брови. Удивительно живые глаза…

Взгляд его обежал новую комнатку его жизни, беглый приют – беглый взгляд! – он все вглотнул – стены, окно, цвет чемоданов, чьих-то, меня, еще каких-то спутни-ков-пассажиров, летящий за окном пейзаж. Он поклонился, положил саквояж, сел, еще раз оглядел все тем же быстро -вопиющим, умным взглядом И сел, дружественный ко всем, вдумчивый, скромный. Я закрыла вновь глаза, но в них стояло его лицо, нежданно родное, – где-то виденное? На кого-то похожее? – и во внезапной тихой радости – не захотелось спать.

Если он жив и мог бы прочесть мою запись – может быть, он сказал бы, что я ошиблась, что был не вечер, а полдень или раннее утро, и вовсе все было не так. Может быть, его память сохранила все так, как было, – весь разговор, все слова, весь путь – наш и поезда? Ни тем разговора – ни одного из начальных слов – ни пути. Даже не знаю, сколько мы вместе. Ты – как круг, полный и цельный. / Цельный круг. Полный столбняк… (см. Примечание №1)

В этом столбняке памяти я стараюсь найти слова. Когда он вошел, я думала о моей предстоящей безрадостной жизни с Борисом. Как случилось, что вошедший и я начали говорить? Как случилось, что мы, говоря при других, так быстро психологически сблизились? Что они уже нам не мешали… Став двое тем столбняком, тем кругом, где, в вихревом движении колеса (фортуны?) стерся узор спиц и полет стал тою неподвижностью, которая зовется – Счастьем?.. Мне нечего предложить в ответ, кроме этих вопросительных знаков.

Он ехал из Англии. Его звали Луиджи Леви. Ему было, кажется мне, тридцать два года? (И вдруг: а не двадцать ли семь?) Он только что окончил курс в Оксфорде – а был итальянец. Нет, значит, не тридцать два – двадцать семь. Он ехал домой, к родителям в Милан.

Что я сказала о себе? Если б вспомнить! Что — русская. Имя? Кажется, я не назвала себя. Возраст? Отшучивалась. И в шутке сказанных «двадцать семь» хотела, чтоб участвовал и Борис, так некогда со мной о себе пошутивший? Или формулой числа десятка целого лет моим настоящим возрастом я хотела упростить для спутника — понимание меня, моего усталого тона, моей не восторженной молодости, укуса змеи печали? Намекнула ли я на Бориса рядом со мной? Но, умолчав, солгала ли? Со мной была только его тень. Только память о его необычайности. И его ребенок во мне… Еще не вошла печаль от Бориса в мои дни, когда Нилендер назвал меня «музыкой Паганини — зловещей и прекрасной». Разве не в четырнадцать лет хотелось умереть от поперек пути легшей тени от форм земной любви?..

Эта ли струя паганиниевская захватила дух?.. Толя Виноградов (см. Примечание №2), бородатый студент, писавший мне, еще четырнадцатилетней: «Я люблю вас давно...» Лёва Сикстель, скромный чудный мальчик — как нам было трудно расстаться... И так недавно — вокзал московский, расставание с Нилендером после второй «Зимней сказки», до сих пор недочтенной от верности Борису... То, под шутливой и острой речью, молчание, что бросило ко мне в те прощальные весенние московские дни — Бориса?

И может быть, не Паганини на этот раз прозвучал во мне, а то, как опрокинут был им во мне Паганини, то, как (будем же говорить простые слова о сложной человеческой радости!) — то, как зажглось мое грустное «двадцатисемилетие» — от взгляда — голоса — слов его, ко мне обращенных? Может быть, раньше, чем мы осознали, мы стали — счастливы?

Примечание №1:

"Ты — как круг полный и цельный..." — из "Поэмы Горы" МЦ ("Послесловие"):

Ты как круг, полный и цельный:
Цельный вихрь, полный столбняк.
Я не помню тебя отдельно
От любви. Равенства знак.

Примечание №2:

Толя Виноградов, бородатый студент, писавший мне, еще четырнад-цатилетней: «Я люблю вас давно...» — Об этом эпизоде подробнее см. в главке "Несколько слов о друзьях писателях" (АЦ. Страницы памяти // Даугава. 1986. № 11. С. 120).

Примечания из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"