 |
 |
| НАВИГАЦИЯ ПО САЙТУ — НОВОСТИ МУЗЕЯ - ССЫЛКИ | ||||||||||||||||||||||||||||||
|
Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ —
ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ Фотограф прислал фотографии нашего дома! Радостно и немножко жутко глядеть. Смотрю в залу. Когда-нибудь – в другой стране, в другом веке? – кто-то взглянет вот так, и вспыхнут воспоминания, как сгорает мотылек па свече! Бумага – объектив – безупречная правильность сочетаний, и восстановлен (бывает, что сгорит у людей) – дом! Взгляд вполз змеей и, растворяясь в том воздухе, поселился в никогда уж несбыточной комнате… вечно живой, как жива мелодия все того же «Танца Анитры», той же «Лунной сонаты» Бетховена, все той же, не дрогнет единой нотой – «Элегии» Массне… Зала, первая комната – тем, кто к нам шел! «Так вот какие там были окна…» пять окон! Меж них – филодендроны в кадках. Между трех окон, что выходят на улицу, – два трюмо. Круглый диван в углу, портрет Варвары Дмитриевны Иловайской, матери Андрюши и Лёры, о котором так плакала ревностью наша мать… Высоки потолки. Глубок блеск рояля. Сумасшедшее лицо Бетховена в раме. И горит тем вальсовым ледяным блеском – паркет. Вторая, гостиная! Как старомодны диван из трех створок и кресла! Как странно изогнут — совсем позабыли! — стеклянный абажур высокой стоячей лампы! Две вогнутых печи, полукружиями белого блеска. Бюст Дианы! Два канделябра. Дверь в кабинет: полуоткрыт навек! Третья, кабинет! Спальня. Полутемно! Как в детстве — и тихий удар в сердце: сундук, мамин! А его уж нет там — он Маринин теперь, в ее комнате с грузом книг! (Она уезжает!) Но сундук стоит в спальне — навек! Магией фотографий, которые скоро станут такой же стариной, как нам — дагерротипы. И — сугроб за окном спальни! Двор! Снег. Мостики — крыльцо. Черный ход! Окна! Комнаты — верх: Маринина, две моих. Все пройдет, в старости все позабудем — но, взглянув — вспомним! А это кто стоит на ступеньках? Лёра? Лёра нашего детства... Еще две! Нет, три! Две моих комнаты — два «магических кабинета»! С по-разному стоящим столом письменным, кушеткой, диваном. В одном — тишина, никого... Ковер, порванный... Икона в углу, книжный шкаф. Мальчик-монах Вероккио... На глубоком старинном диване — Марина: чудесная! Четок ее полупрофиль, кудри. Строго? Не успев улыбнуться, смотрит она на Сережу: он полулежит, смеется — с игрушечной кружкой в руке! Я — отдельно от них, под бабушкиным молодым портретом — какая печальная! Серое боа (забытое потом на извозчике!). Белые изразцы низкой печи... Еще двор! Наше парадное, флигель, собачья будка, сараи, стволы тополей. Темные мостки, белый снег! Навеки... (Увы, эпоха унесла и это — с собой!) И дом наш живет хоть на фотографиях, чтобы мы везде, где будем, могли окунуть в них глаза, и вспоминать, вспоминать наши детство и юность, и сказать друг другу: «А помнишь?» Брестский вокзал. Мороз. Много друзей на вокзале вечером 3 декабря 1911 года. Папа, Марина, Сережа, Драконна, Александра Олимпиевна, Виноградовы, Юркевичи, Мурзо, Серпинские, Маруся Трухачева. (Увы, я не помню, кто еще.) Драконна и Марина с Сережей уговорились, проводив после ухода моего поезда папу с вокзала, вернуться назад на вокзал: менее чем через час? полтора? уходит поезд, в котором едет в Варшаву Борис. Надо сделать так, чтобы папа не увидел его. В Варшаве мы встретимся. Темнота, снег, фонари, гудки поездов, вокзальная суета. Знакомая дорожная лихорадка. Был первый звонок. Я никого не воспринимаю, хоть вижу всех. Нилендера нет до сих пор! (Почему мне тяжело писать про тот вечер? Точно я и сейчас там...) Я в вагоне: вся — зрение, вся — слух. На пороге новой жизни я обращена в прошлое, к девичеству, к «Зимней сказке», к Марининой и моей первой любви. Вся — в прощании. Вижу папу, в шубе, очки, меховую шапку в инее, его доброе, заботливое лицо. Лица друзей. Цветы, коробки конфет. Это — один или два звонка? Сердце падает: я его не увижу? Вдруг, как вихрь сметает все на пути, толчок сердца: летит! Читает номера вагонов. Глубокая и горькая улыбка — увидел! Он! Он! Успел! Он вскакивает в вагон, расталкивает. Пробирается ко мне. Кладет мне в руки французскую книгу. И что-то в папиросной бумаге: тонкая витая ложечка, позолоченная — сердечком. Гвоздики, красные. «Не мог найти красных лилий! Прочтете: “Le Lys rouge”! И ложечку! Поймете!»... Третий звонок. Он едва успел поцеловать руку. Провожающие бегут за вагоном, Марина, Сережа... Они бегут героически быстро, из окна вагона еще видны их кивающие, дорогие лица... Как бежали в Феодосии мы с Борисом. Но поезд одолевает и их. Остановились... Уж ничего не вижу от слез! В руке зажат желтый французский томик «Le Lys rouge» («Красная лилия») Анатоля Франса. Жадно нюхаю — всею собой — гвоздику. Я еще с ним, с ними… А поезд, не понимая, летит… |
"...Тасуем вас, реликвии, как карты! О, это — туз козырной! «Чародей» — помните? Диван-носорог! Серый... А на книжном шкафу — бюст Зевса. ...Видавший лучшие
года, Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008" "...Об этом – стихами – Марина: НА ВОКЗАЛЕ Два
звонка уже, и скоро третий. Решено
за поездом погнаться, Поезд
догонять – что станет силы Кто
мудрец – забыл свою науку, Поезд
тронулся! На волю Божью! Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"
|
|||||||||||||||||||||||||||||
|
|
© 2011-2026 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна) |
|
|
|||||||||||||||||||||||||||
|
||||||||||||||||||||||||||||||
