Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 6
В КОКТЕБЕЛЬ
начало::02::03::04::окончание::содержание

«А ведь Пра – застенчива… – вдруг подумалось мне, — такая с виду – мужественная, так смело своим поступком и поведением эпатирующая буржуа…». Затем настал сон, под нервийский шум моря. Когда я проснулась, стояло великолепное летнее утро, кидая по горам и с горы на гору тени, пахло дроком, и море лежало огромным мирным озером, совершенно синим по бокам и совершенно серебряным под столбом солнца, и от него вправо и влево плавились, вспыхивая длинными и мгновенными искрами, две полосы ртутно-синие. Даль же была вся растоплена в серебре. Татары шли с корзинками фруктов, другие продавали чадры.

Не слыша в Марининой комнате никаких звуков, понимая, что опоздала к завтраку, я шла, шурша гравием, по саду. На перилах вчерашней террасы, где обедали и ужинали, сидели – как странно! – рядом подружившиеся Марина и Северянин в беседе, такой углубленной, что меня не заметили. Но вот Марина обернулась на звук моего шага.

– Сереженька! – сказала она Игорю Северянину. – Пойдем с Максом в горы? Вы себя сегодня лучше чувствуете?

Слух меня не обманывал. Я мгновенно, всей собой ощутила, что я не должна обернуться. Подняв голову, я прошла на террасу. За столом еще сидели. При моем появлении Кончитта громко сказала Марии Папер:

– Верка, передай Асе масло. И бублики. Там есть еще кофе? Может, его подогреть?

Я не ослышалась. Кончитта говорила на чистейшем русском. И Марию Папер звали Верой. Значит, они меня… Все ясно. И Северянин… Значит… О, они ждут, что я всполошусь? Закидаю вопросами? Возмущусь? Не дрогнув ни одним мускулом лица, я, поблагодарив, пила кофе, и теперь они глядели на меня во все глаза. Мистификация? Все весь день играли, а я верила, умилялась Кончиттой?..

Ну, хорошо же – сегодняшнего торжества их не будет: они хотят, чтоб я встала – и все то – сон? Они ждут моего просыпания? Я – не проснусь. Усом не поведу, в удивлении! Вера? Сережа? Отлично! При первой возможности назову их так, – и не я, а они вспомнят себя Северянином и Папер! Я прислушивалась, как назовут Кончитту, – не называли. А она сидела и улыбалась, и улыбка ее была хороша, как смех, и я не чувствовала нисколько негодования, на нее глядя. Она была все так же хороша, и золотые ее глаза (я сидела близко, и мне был виден их цвет) сияли.

Но одна вещь занимала меня: зачем Марине надо было, чтоб я повторила, что тот Северянин глуп? (Кажется глупым.) Я этого не находила, согласилась из «галантности», видя, что Марине этого хочется. Но теперь этого нельзя было изменить, Марина помнит. Зачем-то ей это было нужно? Тут что-то крылось. То, как она сидела рядом с этим Сережей, звала его «Сереженька»… Что я согласилась для нее, не находя его лицо глупым, – просто «с размаху», -теперь уже было нельзя доказать. Как глупо…

Я не помню, как я узнала, что Кончитта, Папер и Северянин – сестры и брат, – сама ли заметила их сходство? Не помню, как в первый раз (в то же день?) мне сказала Марина о том, кем стал ей Сережа Эфрон и она ему. Мы стояли – Марина и я – под шатром южных звезд, в дыханье дрока, в трепете масличных ветвей, и ее слова, как волны о черный берег, луной или фосфором под водой бились о мое одинокое без нее сердце:

– Он чудный, Сережа… Ты поймешь. Мы вечером будем у меня, – приходи! Втроем. Ты увидишь! Сестры еле отходили его, когда он узнал о самоубийстве матери и брата. Котик, в четырнадцать лет… Они обожали мать. Она не перенесла. Сережа и Котик росли вместе, как мы. Тоже два года разницы. Он болен, Сережа, – туберкулез. Мы, может быть, скоро уедем отсюда, он не переносит жару…

Марина идет по саду и мурлычет себе под нос (она не видит меня, я скрыта зарослью винограда). Повторяет новые стихи?

...Облаком пар из пекарен,
Воздух удушливый прян,
Где-то рокочет фонтан,
Что-то лопочет татарин...

И немало прошло часов (дней?), пока я перестала сомневаться в присутствии Теодора Гофмана за плечом каждого из обитателей Коктебеля, легким шагом вошла в настоящую, коктебельскую сказку. И вернулась в себя, в тяжкие мысли о Б.С.Т., в нашу начавшуюся — его первым сюда письмом — переписку. Письма его были туманны, трагичны, темны (увы, не сохранились...), но во всех них сверкала сквозь тьму — развеется? — его почти обожающая, почти блаженная любовь ко мне. И, может быть, он приедет? Но что будет дальше? Наша жизнь — соединится? Где? Как? Что будет с Мариной? С нашим «вдвоем»? Море лежало совсем тихое, лунное, молчало. Прохлада, ни ветерка...

…«Мы». Значит, кончено мое «мы» с Мариной. А я… я? Будет ли у меня с Б. С. Т. «мы»?

"...Но была еще сложность: уличив в небытии Кончитту, Северянина и Паппер, я же понимала, что, может быть, не всех — уличила? С другой стороны, не все могли быть выдуманы — странности других могли быть их собственные.

И вот: как было установить, что — мистификация и что — нет? И от меня зависело открыть это — раз я не могла ни к кому обратиться за помощью. Было бы очень просто, поведи я себя, как было естественно другим: выразить изумление — и покорно взяться расплетать сети.

Но ведь я же не повела себя так? Не потому, что решила это, а уже так не повела себя, когда пошла, подняв голову, сделав вид, что не удивлена, услыхав вместо «Игорь» — «Сереженька». Это мне было естественно.

И вот это создавало новые сети: я не знала, шагаю ли между их выдумкой или между реальных людей, осторожно, как обжегшийся у костра, ступающий по тлеющим веткам. Бэлла с ее таинственной улыбкой — Бэлла? Лёня, может быть, играет мальчика, а сам — старше?

Опыты над Тобиком — вздор? Прыгает, потому что прыгает! Мишино «не совсем того» — игра? Пра! Кульминационный вопрос: Пра — Пра? Или это теперь она играет чью-то «прабабушку» и в первый раз надела шаровары, кафтан, сапоги?

Мне хотелось войти в воду, окунуться и плыть, разбросать руками, волной — сети! В эту минуту неслышно (сафьян!) и непринужденно вошла на терассу — Пра. Вчерашняя. А может быть, кофе был слишком крепкий? Немножечко кружилась голова...

И пока те, кто встретил меня вымыслом, дивились, может быть, на мою игру и решали, это уже моя «игра» — или я обиделась, — я встречала каждого входящего двойственно: делая вид, что ничего не произошло, все просто; и — с горячечной точностью наблюдала каждого во всех словах и движеньях, тут же на месте решая: он — он или не он?..".

Из книги "Анастасия Цветаева
Воспоминания", изд. 2008 года