Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ - ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ — МОСКВА. ТАРУСА
ГЛАВА 5
ЛЕТО 1908 ГОДА В ТАРУСЕ. МАРИНИНА ПОДРУГА. СМЕРТЬ МАЛЕНЬКОЙ СОНИ.
С МАРИНОЙ У ОКИ. ПЕРЕПЛЕТНОЕ РЕМЕСЛО.
начало::02::03:окончание::содержание

В это лето к Марине приехала гостить ее подруга Соня Юркевич: невысокая, голубоглазая, светловолосая. Она вместе с нами ходила по нашим любимым местам, мы катались на лодке, купались, жгли костры. Как всегда, заезжали за нами на своей большой лодке Добротворские – Саня и Люда, и мы то в их, то на двух лодках ездили по зеркальной в тихие вечера Оке, и один конец ее (мой) был, как в детстве, золото-розовый, а другой – дымно-синий (Маринин), лиловый. То серебряный рог месяца, то рыжая полная луна Г колебали свое легкое водное отражение. И, как прежде, | неслась с чьей-то далекой лодочки все та же песнь «Чудный месяц плывет над рекою» – точно не было Нерви, Лозанны, Ялты… точно мы – те!

Стояли тихие, знойные летние дни. Марина проводила дни с Соней Юркевич, я – с Лёнкой, давней моей деревенской подружкой. Я еще в раннем детстве полюбила ее, на три года меня моложе, за ее решительный гневный характер, за строгое личико, за темно-синие глаза и льняные волосы. Теперь она погрубела, заострилась, засмуглилась несходящим деревенским загаром. У нее, как у нас, умерла мать, давно болевшая.

Домом правила полная, веселая Люба, но и она стала строже, деловитей после матери. С нами теперь ходил! шестилетний Колька, белобрысый, черноглазый озорной, на все отвечающий поговоркой: «Охота была!» С нами он увязывался на качели на «сторожевской поляне», за нами в шалаш, за нами купаться, не боялся ни плотогонов, ни стариков и старух – богаделов и богаделок, которых в суеверном каком-то страхе избегали даже мы с Лёнкой.

По-прежнему ходил, припадая на ногу, сухорукий, с желтобелой бородой, в ссоре нечаянно убивший огурцом в висок другого старика, отбывший каторгу Осип, и всегда внезапно, как большой гриб в рощице берез и осин, появлялась в синем широком платье старая Аграфена с больными глазами. Были и такие, что вовсе не выходили из дому. Жизнь шла, как годы назад.

Среди лета умерла младшая из сторожевских детей, трехлетняя синеглазая Соня. Вслед за Лёнкой я вошла в избу. Знакомая, душная смесь запахов – черного хлеба, щей, пота (ею пропахло все, даже дети) – встретила еще на пороге. Но теперь тут была толчея от женщин, говоривших притушенными голосами. В маленьком гробике лежал восковой ребенок, украшенный цветами, и в нем не было ничего сходного с розовощекой крикуньей Сонькой. Рёвер, мама. Это было в третий раз. Страшная метаморфоза смерти в жалобности нищеты была еще страшней в своей обнаженности.

Моему возрасту это было почти не под силу. Я поспешила выйти на воздух. Солнце, синева, щебет птиц вернули мне чувство жизни. Но в нем был стыд за себя. Притихший Колька не прыгал по скрипучему коридору, вдоль комнат богаделов и богаделок, проходил, шагая как взрослый. Мелькало заплаканное лицо старшей Любы, сумрачное Семена. И вот мы идем по тропинкам между холмов высоко над Окой, вслед за маленьким гробом, под полуденным равнодушным солнцем.

Я прошла со всеми на кладбище, но не помню ни могилы, ни похорон. Я шла домой по крутой лестнице, земляной, которую лопатой вырубил (ступеньки крутые, порастают травой) давно Сережа Иловайский, -когда-то он с сестрой Надей гостил у нас в новой, для них сделанной пристройке, еще до Италии… (Потом из двух комнаток, новых, сделали одну – окна в жасмин. В ней болела и умерла мама…). По «Сережиной лестнице» Марина и я никогда не ходим: страшно на нее ставить ноги; ступени живые, а он – под землей, сколько лет.

"...Только я, когда была занята по дому Лёнка, когда не видно было поблизости совсем взрослого уже, тихого, красивого Миши, уходила в лесок, «старым садом», по дорожке к пенькам, где ходили с мамой, и упоенно говорила стихи. Марина написала стихи о нас с Мишей (он нарисовал — чудно! — женщину с прялкой. Мог бы художником быть!..). Она читала мне начало стихов: «Ты — принцесса из царства несветского, / Он — твой рыцарь, готовый на все, /О, как много в вас милого, детского, / Как понятно мне счастье твое!..»

Марина допишет его, придет ко мне, прочтет раза два-три, и мы будем его говорить вместе, в два голоса, вернее в один, потому что наши голоса так похожи, сливаются в один, Лёра не всегда различает из другой комнаты, кто говорит.

Жарким звуком гудел пароход. А дальше? Медленно вспоминаю: «...В светлой чаще берез, где просветами / Голубеет сквозь листья вода, / Хорошо обменяться ответами, / Хорошо быть принцессой, о да! / Тихим вечером, медленно тающим, / Там, где сосны, болото и мхи, / Хорошо над костром догорающим / Декламировать нежно стихи...». Нет, Марина переменила: «Говорить о закате — стихи». Дальше она еще не закончила.

Вот еще это, Маринино: Аллеи дремали задумчивым сном, / Мы ехали парком вдвоем, / Белела дорога, чернели кусты,
Дрожали на клумбах цветы...

О, как чудно она ему ответила на его: «Вдвоем или снова одна?»!

...И ждал я ответа, томительно ждал,
С тоскою секунды считал.
И билося сердце тревогой в груди,
Свобода — дороже любви!
Свобода — великий, святой властелин».
Я ехал по парку один.