Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ - ЧАСТЬ ШЕСТАЯ — ОТРОЧЕСТВО И ЮНОСТЬ
ГЛАВА 1
БЕЗ МАМЫ. ВАРВАРА АЛЕКСЕЕВНА. ПАНСИОН ФОН ДЕРВИЗ. МАРИНА И ЛЁРА
начало::продолжение::окончание::содержание

Наконец вниз по лестнице сходила она в коричневом гимназическом, почти длинном, платье, в черном фартуке. Ее теперь уже никто не звал Марусей – одна я еще порой упорствовала, да и то уже привыкла к «Марине». Ей было четырнадцать с половиной лет: она выглядела взрослой; для своего возраста большая, плотная, она носила косу — недлинную, но довольно толстую; иногда она закладывала ее вокруг головы. Глаза, светло-зеленые, пристальные, без очков, она часто щурила – от сильной близорукости. Часто отводила взгляд, вспыхивая застенчивостью. Очень часто краснела – во все и так розовые щеки, – и это мучило ее, делало еще резче.

Нос с горбинкой, несильно выдающийся, с правильно очерченными ноздрями был короче, чем у меня и у мамы, – правильный. Подбородок и рот – волевые. Губы с углубленными уголками, единой тенью – начало улыбки. Высокий, широкий, прекрасный лоб. Волосы над ним она носила, как и все почти, «напуском», но не пышным, не беспорядочным, – строгим. Красивой ее в те годы конца отрочества, начала юности было назвать нельзя. Она мало обращала внимания на одежду – еще более по революционности своей тех лет. Крайне мешали ей – при людях – легко ранимое самолюбие, нежданная для нее самой резкая реплика. Портили Марину очки. Сменив их в шестнадцать-семнадцать лет на пенсне, затем сняв и его, похудев, подрезав волосы прической «пажа», она к своим девятнадцати-двадцати годам стала просто красавицей.

Ко мне она относилась теперь как к младшей, с появившейся далью взрослости. Я писала уже о том, что внутренняя нежность наших отношений с Мариной не выражалась вовне: мы не целовались, насмешничали, дрались. Но ее присутствие всегда меня грело, поддерживало. Теперь и оно изменялось: отстраняясь от меня по возрасту (она очень росла, я – мало), она льнула к Лёре и ее друзьям и мало бывала со мной. Реже теперь мы вдвоем вспоминали что-то из прошлого, – Марина как бы избегала этого. О маме не говорили. И было одно в доме – по папиной ошибке, не сознанной им, – что отравляло нам воспоминание о маме: ее портрет в гробу.

Увеличенный, в такой же раме, каким был гроб, – светлый металл и белые костяные украшения, – он висел над турецким серым диваном в папином кабинете, и мы боялись его – до конца нашей жизни в доме – до наших замужеств. Мама на нем была крайне худа, в профиль, нос казался слишком длинным, и отсутствие взгляда, закрытые веки, отсутствие знакомых темных прядей волос высоко над лбом, замененных церковным венчиком, белизной у лица и цветами, – делало лицо совершенно чужим – страшным. Портрет был – не мама. Неосторожно заказанный портрет, затем, чтоб мы помнили маму, он испортил нам все наше отрочество и юность в любимом доме, отнял у нас папин кабинет, в детстве некоторые годы бывший той «маминой гостиной», с сердцем его – зеленым фарфоровым абажуром керосиновой лампы на мамином письменном столике, с чтением «Ундины», «Рустама и Зораба»… Сказать об этом папе мы не могли. Это бы обидело его, он бы подумал, что это неуважение к маме.

Печально шел мой первый недетский год – между разнообразных взрослых, и даже приходы Маруси не возвращали мне ничего из прошлого в мой день, ничего детского. Марина была не со мной, а с ними, ее принимали как взрослую, она носила почти длинные платья, между нами, казалось, не два, а все четыре года.

Стол, освещенный керосиновой лампой с круглым, простым, из зеленого картона, абажуром, и милое Лёрино лицо, наклоненное над ее занятием. Она выжигает по дереву: разрезательные ножи, рамки, шкатулки. Вот уже готов нож, и я глажу его, рассматриваю темно-золотистые узоры и тонкой загорелой линией выведенные слова. Как с нашим временем слито слово «лозунг», так было слито с тем временем «революционных зорь» слово «девиз». Так и здесь из-под иглы на шнуре, шедшей к выжигательному прибору, незримой лавой выгорали огненным ручейком слова девизов или стихов:

Какая даль, какой простор!
Взгляни, взгляни вперед,
Туда, где грозный вал встает
Громадой синих вод.

Пускай застигнет их прибой!
С опасностью борясь,
Кто встретить смерть готов смеясь, -
Безумец, но герой!

Или – строки из «Песни о Соколе» Горького, из его «Буревестника». Возле Лёры помню я смутно ее подруг. Помню тени каких-то мужчин в русских рубашках, с пышными волосами -тип революционной молодежи того времени. Звали они друг друга «товарищ», говорили о каких-то собраниях. Все это зажигало Марусю, мне же было невнятно, при мне не все говорилось. Иногда – или это было годом поздней? – Марина уходила куда-то – на собрание? Она не говорила мне, я молча глядела вслед. Мои друзья были – цепной пес и мой выросший в полукота ялтинский Маленький Кис.

"...Случилось, что Марина дала мне прочесть свою повесть. Я сижу и читаю тонкий, круглый, мелкий, кудрявый ее почерк — легкую вязь, три характера ее героинь — передо мной и сейчас: «безудержная, непокорная» Рита Янковская, вся какая-то «золотистая», с завивающейся косой, золотоглазая, прелестная; вся в движении, в нежданных шалостях, чудесный товарищ (прототип Ирины Ляховой); Инна Свет: «холодная, презрительная», красавица, интеллектом выше других, не снисходящая к окружающему, дарящая иногда — улыбку, роняющая лишь изредка — слово (Маргарита Ватсон). Третья Елена Гриднева — молчаливая, но по-иному — «глубокая, как тихая река» (Валя Генерозова).

Все — на фоне других подруг, молодым, не без пафоса того времени, языком. Имена героинь Марининой повести стояли совсем отдельно от ясных, реальных ее рассказов о других девушках — сестрах Ланиных: Вере, Ане и Варе, с которыми — особенно с Аней — она дружила. Дружба эта была веселая, озорная, протекала в ежедневных шалостях и проделках. Марина (ее теперь так звали уже почти все, точно именно с мамой, ей это имя давшей, ушли «Муся», «Маруся»), тесно сошедшаяся с Аней Ланиной, имела к ней — за ее бойкий решительный нрав — прочное дружеское уважение.

Позже, уже взрослой, она всегда с любовью вспоминала Аню Ланину. Скупые же рассказы ее — вернее, упоминания о тех трех, учившихся в старших классах, были овеяны таинственностью. Имена кумиров своих Марина утаивала, ревниво оберегала их от грубого касания, расспросов. И, может быть, именно оттого, что я ей по природе была всех ближе, она, чуя возможность вопроса, заинтересованности или боясь моего по-детски неосторожного слова, от меня
скрывала свое сокровище. Это зная, я не спрашивала ничего...".

Анастасия Цветаева
Воспоминания, изд. 2008 года