| |
Анастасия Ивановна Цветаева. Воспоминания
назад —
далее — к
содержанию
Раздел первый.
ДЕТСТВО
Часть первая РОССИЯ
Глава 2 БУРСКАЯ ВОЙНА
(см. примечание 13). ДЕЛО ДРЕЙФУСА (см.
примечание №14). МАМИНЫ РАССКАЗЫ. ГОЛОСА МОСКВЫ. ШАРМАНЩИК.
ПУШКИН
К ранним воспоминаниям просятся отзвуки жизни, где-то шумевшей по
шару земному и долетавшей до детских ушей: война англичан с бурами;
негодование старших, в их разговорах о жестокости англичан, о
героизме доблестного маленького народа. В те дни вся бумага в доме
была изрисована нашими изображениями воюющих (лучше всех, как
старший, рисовал брат): длинные англичане с трубкой в зубах и
маленькие буры в широкополых шляпах. Мы страстно жалели буров. Шаржи
на королеву Викторию переходили из рук в руки: маленькая, толстая,
носатая, с короной на голове.
Дело Дрейфуса! Сколько бесед,
сколько волнений! Протест против неправоты к нему, невиновному и
преследуемому. Мы, дети, ненавидели угнетателей, ждали победы
добра...
Сенсация иного рода — был слух о маньяке, длинной кривой иглой
взрезавшем на улице кишки прохожим. Джек Потрошитель
(см. примеание 15)! Кто не помнит это страшное имя! Мы
шептались о нем в детской, надоедали им маме.
Дело Дрейфуса, бурская война. Как сжималось от этого сердце! И как
оно ширилось, полнилось от картинки с головой сенбернара и рассказа
мамы о том, как над Сан-Готардским перевалом, где потом, чудом
каким-то, была проведена железная дорога (мама проезжала там с
дедушкой), — монастырские собаки ищут сбившихся с пути. Громадные,
длинношерстые, добрые сенбернары находят замерзающих, отрывают их из
снега, и если путник очнется, суют ему к лицу бочонок с ромом,
привязанный к их ошейникам. Если же человек без сознания, —
сенбернары бегут и зовут людей, и те, с веревками, носилками,
фонарями, пускаются в путь по горам.
Мамины рассказы! О чем? О чем только не!
О старом короле Лире, изгнанном дочерьми, которым он отдал корону и
царство, о его ночи под грозой в поле...
О молодом Людовике Баварском (см. примечание 16),
любившем луну и пруды,
музыку, отрекшемся от престола, поселившемся в лесу, во дворце Бург,
жившем ночью под музыку Вагнера (см. примечание 17)
— театр и оркестр, — а днем спавшем. Он утонул в озере (или
бросился в него). Мама с дедушкой плыли по этому озеру на лодке.
Мама, сняв с пальца кольцо, опустила с ним руку в воду, разжала руку
— и оно, замедленное водой в падении, ушло, золотонув, в глубину...
Это мы понимали.
…Фигура Сократа (см. примечание 18). Его
философия. Слова: "Я знаю, что я ничего не знаю". Суд. Чаша яда.
Мужественная, горькая смерть. О том, как доложили Людовику XVI, что
на улицах Парижа — толпы, что идут в Версаль, кричат: "Долой
короля!", что войска переходят на сторону народа... Следующие слова
запечатлелись в мозгу ужасом и восторгом.
— Маis, mais... с’еst une revolte, celа! ( — Но, но... ведь это же —
мятеж! — фр.) — сказал король Франции.
— Non, Sire, — отвечал приближенный, медленно и торжественно, —
с’еst la Re-vo-lu-tion! — Нет, сир, это — Ре-во-лю-ция! (фр.)
Муся уже читала мамины детские книги — три тома "Детского отдыха" с
трогательными захватывающими рассказами, "Задушевное слово"
(см. примечание 19), четыре тома чистяковского "Зима",
"Весна", "Лето" и "Осень" (см. примечание 20).
Как в тумане мне помнится заглавие "Лето в Ревеле". В этом городе
мама была, очень его любила, и звуки его букв были милы нам, светлы,
заманчивы, музыкальны…
Был рассказ "Охотник Степан": о его гневе на верного друга, собаку
Дружка, укравшую окорок, закопавшую его в лесу под дубом. Следуя
поверью, что положенный под сонную голову платок (с намереньем
узнать снящийся сон), затем переложенный тебе на голову, повторит
тебе этот сон, — Степан увидел сон Дружка и решает расстаться с ним
— за измену.
Но в тот миг, когда, продав
своего многолетнего друга-пса другому охотнику, он стоит у
отчаливающего парохода и Дружок, поняв, взвыл и стал рваться с цепи
в воду, — Степан понял, что изменник не Дружок, а он, Степан, и был
готов все отдать за Дружка, но пароход уходил, — и мы выли, все, под
мамино чтение, и разлука их, человека и собаки, неисцелимая, так и
протащилась с нами на всю жизнь.
А на другой день, изменив, как Дружок, мы с Андрюшей крались к
посудному шкафу в передней (мама забыла ключи) и тащили к себе
пирожные, как тот — украденный окорок…
А потом слезы — мамины, наши…
Был рассказ "Не понравилось" (см. примечание 21)
— бедная мать, отдавшая богачам крошку-сына, через годы
приходит к нему в гости — радостно купив на последние гроши дешевую
игрушку. Барчонок чуждается неизвестной, плохо одетой женщины, не
глядит на ее подарок. С того дня мы взяли с собой слезы матери,
шедшей по темной улице, повторявшей, плача, слова:
"Не понравилось"…
Мама читала нам рассказы Чехова, Чирикова, Телешова, книжки "Донской
речи" (см. примечание 22). Уютно горит
лампочка с зеленым абажуром…
Болезни. Это была совсем особая жизнь. Ничем не похожая на обычные
дни — точно все куда-то уехало. Нет, это ты уезжал каждый раз в
знакомое по прошлому разу царство. Полутьма, затененная лампа, запах
и вкус лекарства. Жар и боль головы. Мечешься... Голоса. Все
пропало. Просыпаешься, встать не можешь. Мама, ложка лекарства, рот
отворачивается. Слезы; у подбородка мокро.
И опять все пропало, и опять —
видением — тот пустой сарай, и нитка дрожит и тянется, и ты с ними
одна, и тот, уже бывший, ужас держит, и некуда из него уйти. Знаешь,
что сейчас, вот сейчас будет еще страшней. Нет спасенья! У тебя нет
ни ног, ни рук, ты весь — глаза и боль головы, которая наполняет
сарай. Нитка подымается и дрожит, от нее нельзя оторваться. Как они
все бросили меня одну с этой чудовищной ниткой?
Ближе. Наваливается. Нечем
дышать. Пустота сарая уже позади тебя и вокруг, ты — в ней. Но пока
нитка висит, еще можно. Если она оборвется — конец... Голос доктора
(детский доктор Ярхо, см. примечание 23)
где-то над головой. В маминой руке — термометр. Сейчас мама заденет
им нитку — я кричу, это не мой голос... Они не понимают, не видят!
Круг от лампы делается светлей — я проснулась или я засыпаю? "Сорок,
одна десятая" (голос мамы). Термометр под мышкой — плывет... Все
пропадает.
...Были копилки. (Зачем? Кто их выдумал?) Глиняные: когда они будут
полны, их разобьют и деньги высыплются. Копейки, две, три, пятачки,
много темных, некоторые чуть золотистые по
краям, сбоку. Иногда вдруг одна золотая — это "новая". Нельзя
оторвать глаз! И спускаешь ее осторожно, прощаешься, в длинную узкую
дырку.
Гувернантка говорила: "Копи, а
накопишь, купишь себе куколку!" Что мы куколок ни за что не купим,
про то знали мы (что понимает гувернантка! Она все детство,
наверное, проиграла в куклы!). Нет, мы купим — альбомы, перочинные
ножи, ту шкатулку в окне, книги... Монетки, которые давали нам
старшие, падали с глухим звоном внутрь.
Там уж, наверное, много их,
целое монетное царство, гора! Как в подземелье у Гауфа. У Муси
копилка была собака, коричневая с черным. Дырка была у нее между
ушей. У меня кошка, серая, с голубым бантом — он уже совсем темный.
У Андрюши — конская голова, она тяжелее наших. И вот наставал день —
монетка не лезет. Копилка — полна!
Как билось сердце: для того чтобы увидеть деньги, надо разбить
копилку! Ни Муся, ни я — не могли. Разбивал, зажмурясь, Андрюша или
гувернантка. Ни Лёры, ни мамы почему-то не помню при этом. Стук,
паденье, треск — и какое отчаянье! Мокрые от слез руки пытались
узнать в кучке глиняных обломков — погибших кота, пса... Ноги
убегали под рев наш от места погибели. Я не помню ни счета монет, ни
— покупок. Это, может быть, было всего — раз? Разве можно было опять
— ради денег — разбить насмерть собаку или кошку? Своей волей их
уничтожить? Чудовищность такого конца повторенью не подлежала.
Не в тот ли день детского горя родилось Маринино и мое отвращенье к
богатству, подозрение, что оно, как те монеты, купалось в слезах...
Одно из удивительных впечатлений детства — фотограф.
В Москве ли кто-то нас снимал, во дворе, под кустами желтой акации,
или в Тарусе, на площадке перед домом, между тополей, — обладатель
фотографического аппарата был таинственен и чем-то напоминал
Чернилку из гофмановской сказки
(см. примечание 24): он вдруг исчезал под куском черного
сукна, став сразу меньше, нагнувшись, и начинал двигаться к нам,
неся на себе высокий треножник, на котором колебалось непонятное
сооружение, покрытое чем-то черным, свисавшим, и все это было похоже
на живое странное существо. Так и прошло оно
через детские годы, и почему из этого являлись блестящие карточки с
изображениями людей — нас! — было невозможно понять...
Мне было всего год четыре месяца, когда мама повезла фотографировать
меня на Кузнецкий Мост к Фишеру (см. примечание 25):
я в кружевной рубашечке села, положив нога на ногу, спросила:
"Хоросо?" Смелостью и пониманием происходящего я пленила Фишера, но
когда я назвала маму "пес", он страшно удивился: "Такая маленькая
девочка, из такой семьи, — так бранится? И кого же она так назвала?
Свою маму…" А мама объяснила ему: "Это же самое нежное слово у Аси!
Она, как и ее старшая сестра, так любит собак!" Сама я помню,
называла маму "дорогим", "золотым", "серебряным" псом…
Запись в мамином дневнике о
заболевшем дворовом псе Мальчике: "У Мальчика болит лапа. Ася стала
на колени и помолилась Богу о нем. Наутро она увидела, что Мальчик
бегает уже на четырех лапах. Как она радовалась, в твердой
уверенности, что ее молитва дошла!"
— Мо-че-ные я-а-блоки… Яблоки моче-ны… — И когда, мытые-перемытые,
они к нам попадали — какой чудный вкус! Какой винный запах…
Был другой крик: "Костей! Тряпок!" И хоть он совсем к нам не
относился — мы и его встречали, как доброго друга, и бежали к окнам.
Он входил, широким вельможным жестом кидая калитку, худой,
плечистый, в сером халате татарин; шапочка его держалась на макушке
чудом, потому что он шел, задрав голову кверху, и редкая — у всех
них та же — бородка прыгала в такт. Нам говорили (горничные, няня),
что они все — князья, и мы, не понимая, что это, смотрели на них еще
неотрывнее, силясь понять (от объяснений, что такое "князь", дело не
становилось понятнее).
А еще интересней — милей — был точильщик, когда, пройдя к черному
ходу, сняв с плеча свой нелегкий станок, он начинал точить
вынесенные ему ножи, блеща ими, как птичьими крыльями, пробуя их на
палец, шутя с горничными (в шали, а то и без), подрагивавшими от
осеннего холода или мороза. И мы выбегали, неся свои заветные —
перочинные, глядя, как вертится колесо, — день замирал на этой
точке, как заколдованный, и расставанье было нелегко.
Но из всех голосов, врывавшихся так в наш день, всего родней и
нужней — был голос шарманщика! О, за него, летя с лестницы, не
слушая мадемуазель или фрейлейн, мы готовы были на вечное наказание.
Яростно вдевая руки в подставленные нам рукава пальто, задыхались,
пока нам застегивали его, топотали на месте, и когда дверь черных
сеней, провизгнув свою обычную жалобу, пропускала нас во двор, — мы
всем существом рушились в мелодический дребезжащий разлив
шарманочных звуков, подступающих, подмывающих, как море — песок,
забыв нацело то, что было за минуту, не желая ничего, кроме —
слушать и слушать волшебную "неуклюжиху" на одной ноге, с одной
вертящейся ручкой, — и уйти вместе с ней со двора...
Что? "Пой, ласточка, пой"?.. (см. примечание 26)
Конечно! "Варяг" (см. примечание 27)?
До него — до японской войны — оставалось еще лет пять. Вальс
"Дунайские волны" (см. примечание 28), быть
может?..
Исполнение было недалеко от ходившего в Москве анекдота о приехавшем
персидском шахе, выразившем свое восхищение перед красотой музыки,
услыхав настраивание инструментов перед началом ее, — но на наше
детское ухо и страсть, обратно шаху, к мелодии — расстроенность
шарманки искупалась мелодией нацело, и ее приход — с попугаем или
без — был праздником. Где кончили, при рождении граммофонов и радио,
свой сказочный век эти драгоценные ящики, бродившие по всей земле?
Со страстной любовью к отцу своему мать рассказывала о путешествиях
с ним за границей, о поездке к Рейну, реке легенд, текущей меж
гористых берегов, о старых замках на утесах, о местах, где пела
Лорелей (см. примечание 29). Мы уже знаем о
ней знаменитую немецкую песнь. И родным становился зеленый пенистый
Рейн, по которому ехала в лодке мама, когда еще была девушкой.
В мамином дневнике записано о четырехлетней Марине (пишу не
дословно, по памяти): "Муся ходит вокруг меня и слагает слова в
рифмы — может быть, будет поэтом?"
О наших играх — запись: "Муся и Ася играют в продавца и покупателя;
слышу: Ася: “А поцем вы плодаете?” — Муся: “Я — задаром продаю!” —
Ася: “Как дорого!”"
Не раз вспоминала мать смешной случай: мама ехала со мной на конке.
На остановке кондуктор крикнул: "Кузнецкий Мост!" — "И вецные
французы!" — добавила я (см. примечание 30).
Раздался смех пассажиров; оглядывались взглянуть на младенца,
цитировавшего классика.
Другой, не менее забавный случай относится к папе с маленьким
Андрюшей. Папа и мама были в церкви. Папа подошел к причастию, — но
смущенно отошел от священника, когда надо было причастить сына. "Как
имя сыночка?" — спросил батюшка. "Сыночка? Имя? А сыночка-то я и
забыл! — отвечал папа и, подойдя к маме: — Голубка, как зовут
Андрюшу?" Рассеянность папы, ею смущавшегося, умиляла.
Рассказывали и другое: Лёра, в раннем детстве говорившая
по-английски (у нее была гувернантка, старушка мисс Шпейер,
см. примечание 31), после причастия вежливо попросила
по-английски: " Some more, please! — Еще немного, пожалуйста!.."
О тех временах, когда еще не было ни Муси, ни меня (Лёре было семь
лет, Андрюше год-два), мама рассказывала, что в доме доживала свой
век глубокая старушка, бабушка Варвары Дмитриевны Иловайской
(см. примечание 33), — "Мамака" (см.
примечание 32). Она уже выживала из ума. Собирала огарки,
носила их в кармане. Пробовала вылезти из форточки. Мы боялись
маминых рассказов о ней — веяния чуждого, страшного — старости и
безумия.
Органическое оттолкновение от этих враждебных сил, ведущих к самой
непонятной — к Смерти, — было как судорога, вдруг хватавшая горло и
сердце. Умереть? Мы умрем — тоже? Этому нельзя было поверить. Но так
же не верила смерти старуха, велевшая себя привязать к двери — стоя.
Чтобы не умереть, не упасть, не лежать. Но она умерла — стоя…
Но чем-то совсем другим веяло от церкви, икон с ликами Божией Матери
и Спасителя, от часовен, где горели свечи, от бесчисленных огоньков,
трепетавших теплом перед громадными ликами Иверской Божией Матери и
Младенца, в часовне с синим куполом с золотыми звездами у
Кремлевской стены. От колокольного звона бесчисленных колоколен,
стоявшего золотой крышей над улицами Москвы.
Другие девочки с другой няней, старой, уютной, в светлом фартуке, в
темной, в сборку, юбке, в широкой, навыпуск, кофте, в темном платке
с цветочками, идут в церковь ко всенощной — и мне жаль, что уже нет
у меня такой няни, что моя уже — в прошлом. Я уже с гувернанткой,
рассказываю щей Мусе и мне о молодом человеке
в сквере (за что мама уволила ее, но и другая...).
За руку с мамой я вхожу в Страстной девичий монастырь
(см. примечание 34).
Он в начале Страстного бульвара, напротив памятника Пушкина
(см. примечание 35). Широкие серые каменные плиты. Прохлада.
Тишина. Высокие потолки. Длинная галерея ведет мимо церкви,
запертой. Мы идем к монашенке, по делу. Что-то о белье. Жарко вдыхаю
я незнакомый мир монастырский, чью-то жизнь, такую иную, чем моя.
Своды. Силуэт колокола. Гулкость шагов по каменным ступеням. Доброе
лицо монахини. Ее келья. Этот день запомнится навсегда.
А напротив монастыря, через площадь, горят в сумерках начинающихся
светло-желтые фонари вокруг Пушкина. С четырех сторон обступили
ступени памятника. Столбы — широкие внизу, уже кверху, где
разветвляются на три ветви, и каждая (?) поднимает во мглу фонарь,
точно граненый бокал — уже внизу, (?) шире наверху — бокал с такой
же угольчатой крышкой, налитой вином света, и посередине, выше тех
трех — четвертый — заздравная, кверху поднятая люстра, — и так с
четырех сторон.
Заложив руку за край одежды, —
она на нем — тяжелыми неподвижными складками, — стоит, задумавшись,
поэт. Лицо и волосы его знакомы с младенческих лет. Нет — не так: он
есть и был всегда, как есть и были — лес, луга, река, небо. И сетью
серебристых звездочек-искр сыплет на него снег ставшее уже
темно-синим небо. Когда оно стало синим? Только что — голубое… Гуще
стала тьма в складках его одежды, и начинает седеть его курчавая
голова, все кружится от медленного кружения снега, и золотее, гуще
становятся поднятые в синюю мглу бокалы света… Ступеньки уже совсем
белые.
Мама спешит, тянет за руку, а ноги, маленькие мои, заплетаются — и
от упрямства еще взглянуть на знакомые гирлянды цепей от фонаря к
фонарю, и от усталости: ведь прожит в движении целый детский день! Я
слушаю о том, что такое "дуэль", о том, как на дуэли был убит
Пушкин… и кажется, что всегда, всегда были эти строки, как лес и как
небо: "Я памятник себе воздвиг нерукотворный, / К нему не зарастет
народная тропа…"
Как-то лепится к этому вечеру — другой. Мне мало лет. Зала. Мама у
себя. Я одна. За окнами (ставни еще не закрыты)
несутся санки. И я говорю себе: "Бояре проехали…" Позже
кто-то пробовал разубедить меня, доказать — тщетно! Так я навсегда и
запомнила, что жила в ту старину боярскую, потому что бояре проехали
мимо окон залы, где я была…
Но еще давнее — еще более странное — воспоминание: я крошечная, одна
хожу по нижним комнатам дома (зале и передней) с ясным ощущением
осмотра дома, знакомства с ним.
В радостном сознании переезда откуда-то, обретения, новизны. Что это
было? Никакая объективность не подтверждала чувств того утра; в этом
доме я родилась, из него выезжала только в Тарусу. Может быть,
именно оттуда приехав и подросши за лето, я вдруг осознала и увидела
наш дом…
назад —
далее — к
содержанию
|
|
|
Примечание 13
Бурская
война — война Великобритании против южноафриканских республик
Трансвааль и Оранжевого Свободного Государства (1899—1902); по
окончании войны республики были превращены в колонии.
Примечание 14
Дело
Дрейфуса — дело о государственной измене (1894), шпионаже в
пользу Германии офицера Генерального штаба Франции А. Дрейфуса,
еврея по происхождению. Улик было недостаточно, однако Дрейфуса
приговорили к каторге. Этот приговор вызвал политический кризис, в
результате чего Дрейфус был в 1899 г. помилован и в 1906 г.
реабилитирован.
Примечание 15
Джек
Потрошитель — в 1888 г. в лондонском районе Ист-Энд была
осуществлена серия жестоких убийств проституток, приписываемых
маньяку по прозвищу Джек Потрошитель (наст. имя Аарон Космински).
Умер в психиатрической больнице в 1919 г.
Примечание 16
…о
молодом Людовике Баварском... — Людовик II Баварский, Отто
Фридрих Вильгельм (1845—1886), был объявлен душевнобольным
человеком, и над ним учредили опеку. Когда принц Люитпольд был
провозглашен регентом, Людовик во время одной из своих прогулок
бросился в Штарнбергское озеро, где утонул вместе с сопровождавшим
его врачом Гудденом.
Примечание 17
…жившем
ночью под музыку Вагнера... — Людовик II был поклонником
Р.Вагнера и в Байройте построил театр для постановки его опер.
Примечание 18
…Фигура
Сократа... — В те годы судьба Сократа была в России особенно
известна в изложении Л. Н. Толстого. См.: Смерть Сократа (из
"Разговоров" Платона) // Круг чтения. Избранные, собранные и
расположенные на каждый день Львом Толстым мысли многих писателей об
истине, жизни и поведении (1904—1908): В 4 т. Т. 2 (см. на дату 22
сентября).
Примечание 19
"Задушевное слово" — журнал для детей младшего возраста,
выпускался "Товариществом М. О. Вольф" в Петербурге в 1877—1918 гг.
Примечание 20
…четыре
тома чистяковского "Зима", "Весна"… — Имеются в виду сочинения
Михаила Борисовича Чистякова (1809 — 1885), писателя, педагога и
публициста. Интересно отметить, что книгу Чистякова "Биографические
рассказы" МЦ в 1919 г. дала с собой дочери Ариадне в приют (МЦ.
Неизданное. Записные книжки. Т. 2. С. 17).
Примечание 21
"Не
понравилось" — рассказ И. И. Сведенцева (псевд. И.Иванович,
1842—1904).
Примечание 22
…книжки
"Донской речи"… — Революционно-демократическое издатель-ство,
существовавшее в Ростове-на-Дону.
Примечание 23
Ярхо
Исаак Липоманович — известный московский детский врач, секретарь
и врачебный сотрудник Общества попечительства о бедных в Москве.
Примечание 24
…напоминал Чернилку из гофмановской сказки… — Имеется в виду
Тинте, персонаж сказки "Чудесное дитя" — Эрнста Теодора Амадея
Гофмана (1776—1822), немецкого писателя-романтика, композитора,
художника.
Примечание 25
…на
Кузнецкий Мост к Фишеру — Карл Андреевич Фишер (1850 — после
1920), прусский подданный, член Русского фотографического общества.
Свою профессиональную деятельность начал в 1878 г. в Оренбурге. С
1882 г. ему принадлежало фотографическое ателье на Кузнецком Мосту.
Примечание 26
"Пой,
ласточка, пой" — неаполитанская народная песня; есть обработка
С. Садовского, а также К. Линского и А. Лаврова.
Примечание 27
"Варяг"
— 25 февраля 1904 г. немецкий журнал «Югенд» опубликовал
стихотворение "Памяти "Варяга" немецкого поэта и драматурга Рудольфа
Грейца. В России стихотворение было перепечатано журналом «Море и
жизнь». Большой успех пришел к "Варягу" после появления в "Новом
журнале иностранной литературы, искусства и науки" (1904. № 4.)
русского перевода, сделанного Е. М. Студенской. В несколько
измененном виде он стал песней. Ее называли "Варяг" или "Гибель
"Варяга". Именно эта песня начинается словами: «Наверх, о товарищи,
все по местам! Последний парад наступает…".
Примечание 28
Вальс
"Дунайские волны" — популярный в те времена вальс И. Ивановичи.
Примечание 29
Лорелей
— по германской легенде красивая девушка Лорелей сидела на скалистом
берегу Рейна и пела так прекрасно, что гребцы проплывавших мимо
кораблей, заслушавшись ее песнями, бросали весла, их корабли неслись
по течению и разбивались о прибрежные скалы. Эта легенда вдохновляла
поэтов (Г. Гейне написал поэму "Лорелей"), художников, музыкантов.
Примечание 30
"Кузнецкий Мост!" — "И вецные французы!" — цитируется "Горе от
ума" А. С. Грибоедова: "А всё Кузнецкий Мост и вечные французы…".
Примечание 31
…мисс
Шпейер — о ней см. подробнее: Цветаева В. Записки (с. 51 и
далее).
Примечание 32
"Мамака"
— речь идет об Александре Александровне Марковой (ок. 1816—1891,
указ. Е. И. Лубянниковой), дворянского происхождения. В 1950-е гг.
преподавала музыку и французский язык в Барыковском женском училище
(в районе Хамовники г. Москвы); не бабушка, а крестная мать и
воспитательница В. Д. Цветаевой (урожденной Иловайской) и ее матери,
Варвары Николаевны Иловайской (урожд. Дюрваль, 1837—1877). В браке
никогда не была. См. подробнее в кн.: Соснина Е. Музы. С. 25, 93,
231). Здесь же приводится и письмо И. В. Цветаева к И. В.
Помяловскому от 22 ноября 1890 г., в котором читаем: "Да и 76-летнюю
старушку, живущую у нас, обуздать и урезонить нет никаких сил по ее
беспамятству: бродит по всему дому и тычет нос во все, начиная с
булок и кончая моими бумагами" (с. 193). Мамака упомянута также в
очерке МЦ
"Наталья Гончарова".
Примечание 33
Варвара
Дмитриевна Иловайская (в замуж. Цветаева, 1858—1890) — первая
жена И. В. Цветаева (с 1880). Певица оперного репертуара, выступала
в концертах в Москве. Один год (1875) училась на
историко-филологическом отделении Высших женских курсов В. И. Герье.
Подробнее см. о ней в кн. Соснина Е. Музы (с. 15 и далее). О ней МЦ
написала в очерке "Дом у Старого Пимена". Её портрет, о котором в
книге пойдет речь, выполнен неизвестным художником и хранится ныне в
Музее семьи Цветаевых (в Талицах, под г. Иваново).
Примечание 34
Страстной девичий (прав.: женский) монастырь — был основан в
1640-х годах. В конце XVIII в. полностью перестроен. В 1917 г. был
занят красногвардейцами и революционными солдатами. После
Октябрьской революции упразднен. В 1920—30-х гг. в нем находился
Центральный антирелигиозный музей Союза безбожников СССР. В 30-х гг.
постройки Страстного монастыря были разобраны. Ныне на его месте
находятся сквер, кинотеатр "Пушкинский" и памятник Пушкину.
Примечание 35
Памятник
Пушкина — в 1880 г. этот памятник (скульптор А. М. Опекушин,
архитектор И. С. Богомолов) был установлен в начале Тверского
бульвара, а в 1950 г. его перенесли на другую сторону Тверской улицы
— на площадь, с 1931 г. носящую имя поэта. Этому памятнику посвящены
страницы очерка МЦ "Мой Пушкин". |
|
