 |
 |
|
Биография Марины Ивановны Цветаевой (Анна Саакянц, 1991)
Смолоду Цветаева любила вести дневники и писать письма,— там проявлялся ее дар эссеиста. Она чтила этот жанр: вольно располагающуюся мысль, смену ее поворотов, неожиданные ассоциации, афористическую остроту, парадоксальность. За границей ей удалось напечатать несколько отрывков из своих старых дневников: "О любви", "О благодарности", "Отрывки из книги "Земные приметы" и другие фрагменты, которые она почти не подвергала обработке. Свою жизнь, свои чувства и мысли она не таила; в поздние годы набело переписала некоторые записные книжки, именно с заветной целью увидеть их когда-нибудь в печати. Что касается писем, то их Цветаева писала всю жизнь, многие из которых сначала начерно, в тетради, ибо придавала им литературное значение,— так, например, в первую очередь — письмам к Пастернаку. Думается, если бы творческая обстановка была более благоприятной, она создала бы не один эпистолярный роман наподобие "Флорентийских ночей". Но с этим произведением, написанным по-французски, ее постигла неудача, так же как и с другими подобными вещами тридцатых годов ("Письмо к амазонке", "Чудо с лошадьми", "Отец и его музей"),— ни одно не было напечатано, так же как и переводы на французский стихотворений Пушкина. В многожанровой цветаевской прозе (мемуарной, литературно-критической, дневниковой, эпистолярной и т. д.) неизменно присутствовал поэт. Поэт диктовал равновесие мифа и реальности воспоминаниям, превращая их в высокохудожественные творения; поэт передавал литературно-критическим статьям и эссе об искусстве и поэзии высокую эмоциональную напряженность; наконец, поэт превращал эпистолярную прозу в истинные лирико-психологические, философские трактаты, черпая мысли и образы из стихов, чтобы наполнить ими письма. Итак, в тридцатые годы во Франции Марина Цветаева окончательно состоялась, сбылась как оригинальный и крупный прозаик. Лирические стихотворения по-прежнему были редкими гостями в тетрадях Цветаевой, но все же, вызванные внутренней необходимостью, появлялись там. Так, была создана своеобразная ода неразлучному верному другу поэта — письменному столу — цикл "Стол", без которого не обходится ни один цветаевский сборник. В "Стихах к сыну" поэт напутствовал будущего человека (ему пока семь лет): — "Езжай, мой сын, в свою страну", ибо дети сами должны писать "повесть дней своих и страстей своих"; ведь "наша ссора — не ваша ссора! Дети! Сами творите брань Дней своих". Цветаева верила: — СССР — страна будущего, страна детей, не отцов. Отцы — это вымирающее племя высоких, "не от мира сего", бескорыстных душ, которым нет места в современности, им она, поэт, обязана всею своей сущностью:
|
Отец и его музей (отрывок) I. ШАРЛОТТЕНБУРГ Мне скоро шестнадцать. Асе — четырнадцать. Три года тому назад умерла наша мать. Шарлоттенбург близ Берлина. Знойное время дня и года. Водопады, потоки, обвалы солнца. Устрашающая девическая мода тех лет: длинные юбки, длинные рукава, тиски обшлагов и пройм, капканы воротников. Не платья — тюрьмы! Черные чулки, черные башмаки. Ноги черные! — Папа, долго еще! Шагаем уже добрых полчаса, а час ходьбы с отцом стоит целого дня с иным скороходом. — Скоро, скоро, еще минут пятнадцать-двадцать, не больше! Отец мой — страстный, «Городок Шарлотты» (какой-нибудь «Великой», должно быть, раз назван ее именем) — Шарлоттенбург вымер начисто. Ставни закрыты. Вокруг — ни собаки. Единственные собаки на улице — мы. Сказала: «закрытые ставни». А есть ли они вообще? Ставни? Дома? — Не знаю и знать не могу, так как иду, не поднимая головы, загипнотизированная движением собственных черных ног по белой мостовой. — Папа, скоро? — это опять Ася спрашивает, я же, из гордости врожденного пешехода — и прочих своих гордостей — молчу. Шесть черных башмаков по белой мостовой... 1936 г.
|
||||||||||||||||||||||||||||||||||
|
|
© 2011-2026 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна) |
|
|
||||||||||||||||||||||||||||||||
|
|||||||||||||||||||||||||||||||||||
