Светлана Алексиевич У войны не женское лицо

99

того, что его спасли. К концу войны у нас был целый немецкий госпиталь, было уже очень много немецких раненых. И вот я не забуду, как их легкораненые стаскивали мертвецов с пятого этажа. Они вытягивали их за ноги и спускали по ступенькам вниз. А ведь они рядом лежали, это были тоже немцы, как и ни. А ты видишь, как он его подтащит к лестнице и бесцеремонно ногой вниз. И нас это поражало, хотя это были наши враги…»

        Когда врага можно было рассмотреть «в лицо», они спрашивали: кто же он, как смог творить такое? Ведь тоже человеком рожден? Это был трудный и мучительный вопрос. Но они задавали и задавали его себе. Каждая.

        И проникая в пережитое, изведанное, прочувствованное и сохраненное ими, мы обретаем новое понимание добра, подвига, ненависти, жестокости и любви.

        Из письма москвички Марины Анатольевны Флеровской, старшего лейтенанта, политработника:

        «Когда я еще в школе училась, была пионеркой, к нам в гости приезжали немецкие школьники. Мы ходили с ними в театр, мы с ними пели. Я одного немецкого мальчишку запомнила. Он так хорош пел. И вот всю войну думала: а что, если встречу его и узнаю? Неужели он тоже среди этих? Я такая эмоциональная, с детства очень впечатлительная. Однажды иду по полю, только бой прошел, и мне показалось, что он лежал среди убитых. Ну, такой похожий молодой парень… В молодой пшенице лежит… И в небо смотрит… Я долго над ним стояла… И все равно трудно было поверить…»

        Накручиваетнакручивает магнитофонная лента. Рассказ за рассказом. И все как бы соединяется в одну человеческую судьбу.

        Лилия Михайловна Будко, старшина хирургическая медсестра:

        «Привезли одного немецкого раненого. Мне кажется, то это был летчик. У него было перебито бедро, и началась гангрена. Какаято взяла жалость. И ничего не просит, и ничего не делает.

        Я немного немецкий язык понимала. Спрашиваю его:

        – Пить дать?

        – Нет.

        Раненые знали, что в палате немец лежит. Он отдельно лежал. Я иду, они возмущаются:

        – Так вы врагу воду несете?

        – Нельзя так. Там вы друг друга убиваете, а тут… Надо хотя бы последние минуты человеку облегчить.

        Нога вся у него синяя, ничего уже нельзя сделать. Заражение моментально сжирает человека, человек сгорает за утки.

        Даю я ему воду, а он на меня смотрит и говорит:

        – Гитлер капут!

        А это сорок второй год. Мы под Харьковом в окружении.

        Я спрашиваю:

        – Почему?

        – Гитлер капут!

        Тогда я ему говорю:

        – Это ты так думаешь и говоришь сейчас, потому что ты здесь лежишь. А там вы убиваете…

        Он:

        – Я не стрелял, я не убивал. Меня заставили. Но я не стрелял…

        – Все так говорят, когда в плен попадают.

        И вдруг он меня просит:

        – Я очень… очень… прошу фрау… – и дает мне кучу фотографий.

        Показывает, что вот его мама, он, его братья, сестры… Красивая такая фотография. На обратной стороне он пишет адрес:

        – Вы будете там. Будете!.. – И это говорил немец в сорок втором году под Харьковом. – Так вы бросьте, пожалуйста, это в почтовый ящик.

        Он написал адрес на одной фотографии, а там был полный конверт. И я эти фотографии долго с собой возила. Переживала, когда они при бомбежке пропали…»

        Со слов Нины Петровны Саковой, лейтенанта, фельдшера:

        «Я была старшим фельдшером в танковом полку. У нас „тридцатьчетверки“, они очень горели. Очень страшно. Я до этого не слышала даже выстрела из винтовки. Гдето один раз далекодалеко бомбили, когда мы ехали на фронт, так мне казалось: вся земля дрожит. Семнадцать лет было, только техникум окончила. И так получилось, что я приехала и сразу в бой.

        Вылезла из танка… Пожар… Небо горит… Земля горит… Железо горит… Здесь мертвые, а там кричат: „Спасите“, „Помогите“… Такой на меня ужас напал! Я не знаю, как я не побежала? Как я не удрала с поля боя? Это же так страшно, что слов таких нет, только чувства. Я раньше не могла, а сейчас уже смотрю фильмы о войне, но все равно переплачу.

        …Дошла до Германии. Все помню… Первое, что увидела на немецкой земле, – самодельный плакат у самой дороги: „Вот она – проклятая Германия!“

        Мы вошли в поселок, там одна старуха осталась. Они все бросали и удирали… Их убедили: „Русские придут, будут вас рубить, колоть, резать…“

        Я ей говорю, этой старухе:

        – Мы победили.

        Она заплакала:

        – У меня два сына в России погибло.

        – А кто виноват? Сколько у нас погибло! Кто хотел войны: мы или вы?

        Она говорит:

        – Гитлер…

        – Гитлер сам не решал. Это же ваши дети, мужья…

        Она тогда молчит. Может, даже и не верит. Она сама не видела. А моя мать умерла в войну от голода, у них ни соли, ничего не было. А брат лежал в госпитале тяжело раненный. Одна сестра дома осталась. Она писала, что, когда вошли наши войска в Орел, она всех военных девушек за шинель хватала. Ей казалось, что я обязательно буду там. У нас мужчин в роду почти не осталось…»

        Написаны и собраны ли кемнибудь свидетельства немецких солдат и офицеров, подобранных

 
<< [Первая] < [Предыдущая] 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 [Следующая] > [Последняя] >>

Результаты 99 - 99 из 106

  • Фан сайт Нелли Уваровой - биография, интервью, фотографии.

    © При копировании материалов с сайта, активная гиперссылка на сайт обязательна

Яндекс цитирования