Светлана Алексиевич У войны не женское лицо

42

твои товарищи, было мучительно не просто. Женщины же рассказывают об этом, как о чемто совершенно естественном, не имеющем выбора, если ты человек.

        «В моей палате лежал немец и наш обожженный танкист. Я захожу к ним:

        – Как себя чувствуете?

        – Я хорошо, – говорит наш танкист. – А этот плохо…

        – Это же фашист…

        – Нет, я ничего, а он плохо.

        Под Бобруйском мы захватили немецкий госпиталь. Их не трогали, но раненых там лечили немецкие врачи. И я видела, как врачнемец делал операцию без наркоза.

        – Почему, – спрашиваю, – без наркоза?

        – Не все ли равно, где он умрет – здесь или у вас.

        И это врач. У меня в голове не укладывалось…»

        «Мы же даем клятву Гиппократа, мы же медики, мы же обязаны помогать любому человеку, попавшему в беду. Любому…

        Привезли на перевязку эсэсовцев, эсэсовских офицеров. Подходит ко мне сестричка:

        – Как мы их будем перевязывать? Рвать или нормально?

        – Нормально. Это раненые…

        И мы их перевязывали нормально. Двое потом убежали. Их поймали, и чтобы они не убежали снова, я взяла им пуговки обрезала на кальсонах…»

        «Мы спасали людей. Но многие очень жалели, что они медики, что они могут только перевязывать, что не с оружием».

        Если раньше много говорили о доме, о родителях, то в последние месяцы войны каждый из суеверия избегал этих разговоров. Как хотелось верить, что война пощадила хотя бы твой дом, твою мать, твою маленькую сестренку. Хотя бы их. Но и этого они были лишены.

        «Я шла на войну, я ничего не боялась. Я представляла так, что если бомбят, то бомбы разрушают только здания, не верила, что меня может убить снарядом или бомбой. Вот что пуля может попасть, в это я верила, это знала, а что снаряд или бомба – у меня не вмещалось в сознании: как это? Ну, а потом увидела…

        У нас попала в плен одна медсестра, так через день мы отбили ту деревню и нашли ее: глаза выколоты, грудь отрезана. Ее посадили на кол… Мороз, и она была белаябелая, и волосы все седые… А девочке было девятнадцать лет… И мы всегда патрон для себя держали – умереть, но не сдаться в плен. Весь страх был только в плен не попасть, а остальное все не страшно.

        Я под конец войны боялась писать домой письма. Не буду, думаю, писать, а то вдруг меня убьют и мать будет плакать, что война кончилась, а я погибла перед самой Победой. Никто об этом не говорил, но все об этом думал. Уже чувствовали, что скоро мы победим, уже весна началась».

        День этот пришел. И как ни ждали его, для всех он оказался неожиданным. Спросите у любого, кто воевал: какие дни войны он запомнил? Первый и последний день. И помнят их наиболее ярко, до самых маленьких мелочей. Вот таких трогательных деталей:

        «Когда пришли и сказали: „Кончилась война!“, я взяла и села на стерильный стол. Мы с врачом договорились, что, когда скажут: „Кончилась война!“, мы сядем на стерильный стол. Чтото такое сделаем, невозможное. Я же никого к столу не попускала. У меня перчатки, я в маске, на мне стерильный халат, и я подавала всем, что надо: тампоны, инструменты… А тут взяла и села на этот стол…

        О чем мы мечтали? Первое, конечно, – победить, второе – остаться живыми. Одна говорит: „Кончится война, и я нарожаю кучу детей“, другая: „Я поступлю в институт“, а ктото: „А я из парикмахерской не вылезу. Буду красиво наряжаться, за собой смотреть“.

        „Мы входили в наши села, а там стояли трубы – и все. На Украине мы приходили в села, где ничего не было, одни арбузы росли, люди ели только эти арбузы, и больше ничего у них не было. Когда мы входили, они несли нам арбузы, единственное, что у них было.

        Я вернулась домой. В землянке – мать, трое детей, собачонка у нас вареную лебеду ела. Наварят лебеды, сами едят, дадут этой собачонке. И она ела… У нас до войны столько соловьев было, а после войны два года их никто не слышал, вся земля была перевернута, подняли, как говорится, дедовский навоз. Соловьи на третий год только появились. Где они были? Никто не знает. На свои места они вернулись через три года. Люди дома поставили, тогда соловьи прилетели“.

        Была и у них еще целая жизнь впереди, со всеми женскими радостями и печалями. Но, узнав такое, что не забывается, жили они, все время „повернувшись назад“.

        „В войну запоминались дни, а потом начали запоминаться годы: когда замуж выходила, когда первый ребенок родился, когда сын институт окончил и женился, когда свою свадьбу серебряную справляла, когда внук появился. Жизньто одним мигом пролетела. Война четыре года была, потом вот еще почти сорок лет прожила, а все равно такое чувство, что война – это половина моей жизни. Вот этих четыре года…“

        „Как начинаю рвать полевые цветы – войну вспоминаю. Тогда мы цветов не рвали“.

        Говорят о детях, о внуках, о заботах, о болезнях своих. Со стороны – так самые обыкновенные женщины. Матери, бабушки. Но все равно я знаю, что теперь смогу различить их в любом месте, в самой многолюдной толпе, на самом веселом празднике.

        – Каждый

 
<< [Первая] < [Предыдущая] 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 [Следующая] > [Последняя] >>

Результаты 42 - 42 из 106

  • Фан сайт Нелли Уваровой - биография, интервью, фотографии.

    © При копировании материалов с сайта, активная гиперссылка на сайт обязательна

Яндекс цитирования