Светлана Алексиевич У войны не женское лицо

40

там одни десятиклассники. Их из пулемета построчили… Его такого привозят, он плачет. И мы такого же возраста, как они, но уже старше себя чувствовали. Обнимешь его: „Дитя милое…“ А он: „Побывала бы ты там, не сказала бы тогда – дитя…“ Он умирает и кричит всю ночь: „Мама! Мама!.. Там было курских два парня, мы из звали ‘курские соловьи’. Придешь будить, он спит, у него слюна на губах. Совсем махонькие…“.»

        Откуда же у них, у девочек, бралось это чувство, что они старше своих одногодковмальчиков? Откуда вдруг в девчоночьем сердце этот опыт женской жалости, который только с годами приходит, с прожитыми чувствами? Отвечают:

        «Женщина от жалости взрослеет. Я была девчонкой, меня бы саму еще пожалеть, но столько увидела и пережила уже в первый год войны, что чувствовала себя взрослой женщиной. Когда вот такому мальчишке на твоих глазах отрежут руку или ногу, детское быстро выветрится из головы. И он всю ночь кричит: „Дошли? Дошли? Вперед, ребята…“ А ему пошевелиться нельзя. Не было одинаковых ран. Каждого война калечила посвоему… У одного, помню, вся грудь вывернута. Умирает… Делаю последнюю перевязку и еле держусь, чтобы не зареветь. Скорей, думаю, кончить и гденибудь забиться в угол и нареветься. А он мне: „Спасибо, сестричка…“ и протягивает в руке чтото маленькое, металлическое. Я посмотрела: скрещенные сабля и ружье. „Зачем отдаешь?“ – спрашиваю. „Мама сказала, что этот талисман спасет меня. Но он мне уже не нужен. Может, ты счастливее меня…“ – сказал так и отвернулся к стенке.

        Другой позовет: „Сестричка, у меня нога заболела“. А ноги нет… Больше всего боялась носить мертвых, ветерок подымет простынь, и он на тебя смотрит. Не могла носить, если был с открытыми глазами, возьму прикрою…»

        «Привезли раненого, полностью забинтованный, у него было ранение в голову, он чуть только виден. Немножко. Но, видно, я ему когото напомнила, он ко мне обращается: „Лариса… Лариса… Лорочка…“ По всей видимости, девушку, которую он любил. Я знаю, что я этого товарища никогда не встречала, а он зовет меня. Я подошла, никак не пойму, все присматриваюсь. „Ты пришла? Ты пришла?“ Я за руки его взяла, нагнулась… „Я знал, что ты придешь…“ Он чтото шепчет, я не могу понять, что он говорит. И сейчас не могу рассказывать, когда вспомню этот случай, слезы пробиваются. „Я, – говорит, – когда уходил на фронт, не успел тебя поцеловать. Поцелуй меня…“ И вот я нагибаюсь над ним и поцеловала его. У него из глаза слеза выскочила и поплыла в бинты, спряталась. И все. Он умер…»

        Сидит возле меня женщина. Лицо красивое, строгое, какие бывают у старых учительниц. Сидит отрешенно, будто и не на людях, а сама с собой, долго отмалчивается. Судьба та же, что и у остальных. Только память своя.

        «Люди не хотели умирать. Мы на каждый стон отзывались, на каждый крик. Меня один раненый, как почувствовал, что умирает, вот так за плечо обхватил, обнял и не отпускает. Ему казалось, что если ктото возле него рядом, если сестра рядом, то от него жизнь не уйдет. Он просил: Еще бы пять минуток пожить, еще бы две минутки… Одни умирали неслышно, потихоньку, другие кричали: „Не хочу умирать!“ Человек умирает, но все равно не думает, не верит, что он умирает. А ты видишь, как изпод волос идет желтыйжелтый цвет. Как тень идет, опускается ровно под одежду… И человек лежит мертвый, и на лице какоето удивление, будто он лежит и думает: как это я умер? Неужели я умер? До последнего момента говоришь ему, что нетнет, разве можно умереть. Целуешь его, обнимаешь: что ты, что ты? Фамилии вот стерлись, угли из памяти, а лица остались…» Разговор перестал быть общим. Разветвился, понесся в разные стороны, как это обычно случается, когда собирается много людей. «А помнишь.,», «Помните…», «Было…» Ктото еще постучал, зашел в комнату. Следующих предупредили, что надо приходить со своими стульями.

        – А можно со своим самоваром и домашним пирогом?

        – Можно.

        И уже кипит на столе самовар, привезенный по такому случаю с другого конца города.

        «Наше фронтовое братство», – сказал ктото И меня пронзил согретый дыханием двух десятков людей трепетный смысл этих, казалось бы, привычных слов. Для них они не отвлеченный поэтический троп, это их молодость, их понятие о верности, о дружбе, о жизни вообще, если хотите. Он ведь и сегодняшнюю нашу жизнь оценивают оттуда, из прошлого, мерками того сурового и высокого времени.

        Мне кажется, что я уже не различаю лиц и голосов, а вижу и слышу хор. Женский хор памяти, потому что мужчины за столом молчат, тоже слушают. Какой ценой спасалась человеческая жизнь, женщины лучше расскажут. Так решили они.

        «Отец думал, что он нас эвакуировал, что мы сохранены. Но мы с мамой поступили работать в госпиталь. Я мало была подготовлена, помогала переносить раненых. Мама меня потащила на курсы: „Давай окончим и будем квалифицированными медсестрами“. А до войны она была лаборанткой в институте ветеринарии.

        Как стали бомбить Саратов, в госпитале провели беседу,

 
<< [Первая] < [Предыдущая] 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 [Следующая] > [Последняя] >>

Результаты 40 - 40 из 106

  • Фан сайт Нелли Уваровой - биография, интервью, фотографии.

    © При копировании материалов с сайта, активная гиперссылка на сайт обязательна

Яндекс цитирования