Дневник Нины Костериной

55

навсегда, иначе обещал отправить меня на удобрения, на мыло. Потом дал протокол на подпись». Сначала врач отказался это сделать, а через несколько дней, сломленный пытками и избиениями, он подписал протокол.

    Седой старик был прав и в своем утверждении о злонамеренных провокациях ради массовых арестов. Во двор Канского мукомольного комбината однажды въехала грузовая машина, стала около сарая и тут же вспыхнула и загорелась. Прибежали рабочие, пожарники, но в это же время во дворе появилась милиция, стала хватать и арестовывать людей. Разбушевавшееся пламя было погашено городской пожарной командой, вызванной бухгалтером комбината, наблюдавшим всю эту «сцену» из окна своего кабинета. Бухгалтер этот, сокамерник Таратина, был обвинен во вредительстве и поджоге. Арестовали по «делу» более ста человек. Всех их били и заставляли подписывать ложный протокол. Директора и двух инженеров расстреляли, остальным дали по десять лет лишения свободы».

    Глава воспоминаний «Потерянные годы жизни» Ильи Таратина, в которой описана Канская тюрьма 1937 года, не случайно названа «Допросы». Да, здесь в центре внимания именно допросы ни в чем не повинных людей. И смерть, и мучения сопротивляющихся.

    Таратина бросают (не в переносном, а в буквальном смысле этого слова) в карцер, расположенный в подвале тюрьмы. «Темно, ничего не видно. Слышу, кто-то стонет, спрашиваю: «Кто тут?»—не отвечает... Неожиданно загорелась лампочка, открылась дверь, вошли трое, и я увидел, что на полу лежит человек. Вокруг лужи крови, клочья волос. Стены грязные, в кровавых пятнах... Один из палачей подошел к лежащему человеку, взял за голову и сказал, что тот еще жив. Потом они подошли ко мне, один сзади, двое спереди, и, не говоря ни слова, начали бить кулаками... Я потерял сознание, очнулся от холодной воды, которую лили на меня. У стенки — труп человека. Он умер, отмучился бедняга... Утром опять пришла эта тройка, положили мертвого на носилки и унесли куда-то. Через некоторое время опять пришли, подняли меня и потащили опять к следователю...»

    А вот еще одна судьба — сельского милиционера Ку-ропаткина, того самого, который арестовывал Таратина. «В последний раз меня,— пишет Таратин,—привезли к следователю днем в другой кабинет, в подвале. За столом сидел... Куропаткин. Заходит начальник, смотрит на стол, передо мной лежит неподписанный протокол, берет мою правую руку, кладет между пальцами ручку и хочет писать мою фамилию. Я сопротивляюсь, а он смеется...» Здесь Куропаткин в роли то ли свидетеля, то ли соучастника какого-то мистического деяния, заканчивающего словами того же начальника: «...Подписи теперь не имеют значения». И, наконец, третья встреча, в пересыльном лагере, в Находке: «На второй день я увидел здесь нашего секретаря райкома товарища Петрова. Его и работников райкома арестовали только в марте 1938 года. Рассказывал, что их не пытали, не заставляли насильно подписывать протоколы. Вместе с ними взяли уполномоченного НКВД и милиционера Куропаткина, который меня арестовал».

    Почему мы обратили внимание на этого милиционера из сибирской глубинки? Почему находим для него место в книге? Дело в том, что вопрос, кто арестовывал, кто допрашивал, кто исполнял «подсобные» роли в трагедии 1937 года, никак нельзя обойти. А ответ далеко не однозначен, не может быть сведен к схеме смены поколений в цепочке Ягода — Ежов — Берия. Нельзя уйти в мистику, считать такую смену божьей карой карателям. Нельзя принимать эту картину и за некую дьяволиаду, порожденную злонамеренностью круговой поруки, сцеплением шестеренок хорошо отлаженного механизма репрессий. Ведь все, и самое преступное, и самое героическое, все обыденное, заурядное и все самое фантастическое делается или творится не столько генералами, сколько рядовыми. Они, эти «винтики»,— не фон, не статисты в театре исторической драмы. Они втянуты в процесс, но и они же его тянут, волокут на себе.

    Сгинул ли милиционер Куропаткин на Колыме, как большинство арестованных им сограждан, или выжил, как Таратин? А если выжил, чего ему хочется пожелать? Какую память, какое наследство оставил он своим детям и внукам? А может быть, такая связь поколений должна насильно прерываться? Кто были те трое палачей в Канске? Инородцы? Фашисты? Садисты? Откуда их столько набралось в захолустном Канске (да не обидятся на нас его аборигены)?

    Вернемся в Москву декабря 1937 года. Запись Нины 20 декабря: «Сегодня произошла страшная и безобразная сцена. С Дальнего Востока приехала знакомая папы Эсфирь Павловна, позвонила нам. Мамы

 
<< [Первая] < [Предыдущая] 51 52 53 54 55 56 57 58 [Следующая] > [Последняя] >>

Результаты 55 - 55 из 58

  • Фан сайт Нелли Уваровой - биография, интервью, фотографии.

    © При копировании материалов с сайта, активная гиперссылка на сайт обязательна

Яндекс цитирования